Декабристы. Мятеж реформаторов - Яков Аркадьевич Гордин

Потемкиной с каким-то человеком. Оба были в доме князя Грузинского и через несколько дней отправились в Сибирь; девка сия послана от графини Потемкиной для услуг Трубецкой, о прочем же не иначе можно будет узнать как разве тогда, как по остановлении на обратном пути отправляющегося в Иркутск мещанина Бочкова, который есть тот самый, что был с девкою в Лыскове и с нею же уехал. После того узнал я, что упомянутая девка проехала в Сибирь по подорожной, выданной из Москвы военным губернатором князем Голицыным от 8 марта 1828 года до Иркутска на имя комиссионерши графини Потемкиной Аграфены Николаевой.

По докладу моему о сем генерал-губернатору Бахметеву получил я вторичное предписание наблюдать за возвращением мещанина Бочкова и исполнить в точности требования Вашего высокопревосходительства, почему и ожидал я проезда мещанина Бочкова в городе Василь, приняв к тому нижеследующие меры обще с тамошним городничим, кои состоят в том, чтобы наблюдать за проездом его при переправе его через паром, имеющийся в городе Василе на реке Суре, чрез который неминуемо следующие по Сибирскому тракту к Москве должны проезжать, но при всех ожиданиях до самого замерзания рек как он, мещанин Бочков, так и девка Аграфена Николаева не проезжали. С наступлением же зимнего пути прекратились и способы к удобному их задержанию на предположенном месте по случаю свободного проезда на вольных ямщиках по реке Волге. На почтовых же станциях по выправке моей с книгами по 1 января сего наступившего года как мещанин Бочков, так и девка Аграфена в проезде не значатся.

За увольнением генерала от инфантерии Бахметева от управления губерниями я решился донести о сем Вашему высокопревосходительству».

С августа 1828 года сообразительный Путвинский устроил Бочкову засаду не в самом Нижнем Новгороде, который и объехать можно было, а в городе Василь – на восточной границе Нижегородской губернии. Место было выбрано правильно.

Но Бочков в ловушку не попался. Он знал, что торопиться ему теперь некуда. Рисковать он не хотел – письма из Нерчинска не должны были попасть в руки властей.

Он переждал и по зимнему пути, сильно отклонившись от главного тракта, приехал в Москву.

Одиссея Данилы Васильевича Бочкова закончилась к посрамлению полиции и корпуса жандармов.

Он привез в Москву известия о том, что произошло в Нерчинском крае.

21

Серьезные разногласия относительно целесообразности побега появились в Читинском остроге еще до сухиновского ареста. Но тогда сомневающихся было меньшинство, и в случае восстания они пошли бы за остальными. О таком соотношении говорит Розен, который, судя по всему, с самого начала не был энтузиастом этого предприятия.

Но большинство было настроено решительно.

24 мая – разгром сухиновского заговора – резко изменило ситуацию. Даже самые отчаянные заколебались. Усилившиеся разногласия по этому поводу в остроге и усиление бдительности тюремщиков делали побег почти невозможным.

Те немногие, что по-прежнему оставались сторонниками побега, не считали себя вправе бежать небольшой группой. Это было крайне трудно, а главное – их товарищи попадали в тяжкое положение, ибо репрессии по отношению к знавшим, но не донесшим были бы суровы.

Когда стало ясно, что план физического освобождения перестал быть реальным, декабристы пошли по другому пути – расширения духовного пространства.

Начала работать «каторжная академия».

Розен вспоминал: «Никита Муравьев, имев собрание превосходнейших военных карт, читал нам из головы лекции стратегии и тактики, Ф. Б. Вольф – о физике, химии и анатомии, П. С. Бобрищев-Пушкин 2-й – о высшей и прикладной математике, А. О. Корнилович и П. А. Муханов читали историю России, А. И. Одоевский – русскую словесность».

Александр Беляев вспоминал: «Многие наши товарищи начали изучать языки, которых прежде не знали. Так, полковник фон Бригген, как знаток, преподавал латинский язык, и многие стали заниматься латынью… Мы с братом стали изучать английский язык… Учителями нашими были Оболенский, Чернышев и другие, к которым мы прибегали за советами. При желании, при твердой воле, настойчивости мы скоро овладели книжным языком и грамматикой, а чтоб еще больше укрепиться в языке, мы с братом приняли на себя перевод истории падения Римской империи Гиббона… Мы кончили этот труд в год… Ник. Алекс. Бестужев устроил часы своего изобретения с горизонтальным маятником; тогда еще он, кажется, не явился. Это было истинное, великое художественное произведение, принимая в соображение то, что изобретатель не имел всех нужных инструментов. Как он устроил эти часы – это поистине загадка… Эта работа показала, какими необыкновенными гениальными способностями обладал он».

Узники устраивали литературные вечера, на которых читались переводы и оригинальные сочинения. Например, Николай Бестужев читал свои морские повести, рукописи которых впоследствии погибли.

Через некоторое время появилась у читинских узников возможность музицировать.

А. Беляев писал: «С Читы еще устроились различные хоры как духовных песнопений, и духовных предпочтительно, так и разных романсов. Многие имели очень хорошие голоса, певали еще прежде в салонах и знали музыку. Потом уже были присланы и инструменты… Вадковский, Фед. Фед., был замечательный скрипач. Также и другие, еще прежде занимавшиеся музыкой, получили свои инструменты, так что мог составиться прекрасный квартет: 1-я скрипка – Вадковский, 2-я – Николай Крюков, альт – Алекс. Петр. Юшневский, а потом на виолончели – Петр Ник. Свистунов. Довольно забавно было, что квартет должен был помещаться на чердаке среднего каземата, так как в комнатах нельзя было расставить стулья по причине нар и тесноты… Были у нас и гитары, и флейта, на которой играл Игельштром, а на чекане – Розен и Фаленберг. Музыка вообще, особенно квартетная, где игрались пьесы лучших знаменитейших композиторов, доставляла истинное наслаждение, и казематная наша жизнь много просветлела».

«…Ссылка наша целым обществом, – писал тот же А. Беляев, – в среде которого были образованнейшие люди своего времени… была, так сказать, чудесною умственною школою, как в нравственном, умственном, так и в религиозном и философском отношениях. Если бы мне теперь предложили вместо этой ссылки какое-нибудь блестящее в то время положение, то я бы предпочел эту ссылку».

И все же следует помнить, что они жили все в том же тесном каземате, что выход из острога без конвоя был невозможен – а выходили только на работы, – что среди офицеров охраны были люди грубые и жестокие. Надо помнить, что их жены не были защищены от оскорблений и даже побоев. Пьяный начальник караула грубыми издевательствами довел жену Никиты Муравьева до истерии и обморока, а когда декабристы схватили его, велел солдатам колоть их штыками. Дело чуть не кончилось катастрофой. Княгиню Трубецкую караульный солдат ударил кулаком.

Жизнь их была тяжела, и