Даурия - Константин Федорович Седых
– Убежал… Убежал!.. – надрывался у крыльца сбитый им человек.
На крик его выбежали те, что были в доме, и, увидев убегающего Романа, начали стрелять в него. Он спрятался в тень от соломенного омета, переждал немного, затем через гумно бросился в кусты на Драгоценку. Когда перебегал через залитую лунным светом луговину, еще два выстрела прогремели ему вдогонку.
К полуночи резко похолодало. Мороз был не меньше сорока градусов.
Роман остановился на льду Драгоценки в тени высокого берега. У него сразу защипало уши и щеки, заныли пальцы на ногах. В поселке лаяли потревоженные выстрелами собаки, скрипели шаги в проулке у мельничной плотины. Опасно было выходить из кустов, но нельзя было стоять на месте, мороз донимал все сильнее. Нужно было идти. Но куда?
После недолгого раздумья Роман решил: «Пойду на заимки. Больше деваться некуда. Здесь меня либо поймают, либо я замерзну». Руслом Драгоценки, где легче было идти, пошел к заимкам. Наган положил за пазуху, а в руки взял толстую палку. Когда удалился от поселка и миновал поскотину, чтобы сократить путь, вышел на дорогу и зашагал дальше. Кусты и белые сопки как будто настороженно приглядывались к нему. В их мертвом молчании чувствовал он для себя угрозу, и чем дальше уходил от поселка, тем тревожнее становилось у него на душе.
Пройдя версты четыре, поравнялся с Круглой сопкой, где достался Улыбиным покос в тот год, когда вымазал он у Дашутки ворота. Впереди у самого зимника виднелись осыпанные пушистым инеем заросли тальника. Прежде чем приблизиться к ним, Роман остановился и до рези в глазах разглядывал их. И уже собирался шагать дальше, когда увидел в зарослях перебегающие с места на место парные огоньки. Волосы зашевелились у него на голове: впереди была волчья стая. А в такую погоду, да в одиночку, встреча с волками не предвещала ничего хорошего.
Влево от дороги Роман увидел стог сена. Он бросился к нему, схватился за ветреницу и поднялся на верхушку стога. Первый волк прыгнул туда сразу же за ним. Зубы его яростно клацнули возле ноги Романа. Роман убил его выстрелом в упор. Волк упал в наметанный у подножия стога сугроб. Остальные метнулись от выстрела в сторону и уселись на снегу.
Тогда Роман решил добыть огня. Он вспомнил, что у него должны быть с собой спички. Ни на секунду не спуская глаз с волков, с трудом расстегнул он полушубок. Спичечная коробка оказалась в правом кармане. Достав ее, Роман торопливо очистил от снега и разворошил макушку. Не обращая внимания на зверей, сунул наган за пазуху и опустился на колени. Чиркнул две спички сразу, поднес их к сену и облегченно вздохнул – сено загорелось. Через минуту, схватив охапку пылающего сена, он подбросил ее кверху. Волки испугались и огромными прыжками понеслись к реке.
На рассвете увидел он в логу среди березового редколесья три зимовья, окруженных дворами и ометами соломы. Подойдя к ометам, остановился в нерешительности: у зимовья заливались на разные голоса собаки. Роман сильно продрог, ему хотелось есть, ноги подкашивались от усталости. Но идти в зимовье вслепую было рискованно. Решил дождаться утра и, оставаясь незамеченным, разглядеть, что за люди живут на заимке. Выбрав свежий пшеничный омет, объеденный с наветренной стороны скотом, он устроил в нем глубокую нору. Забравшись туда, завалил соломой вход. Там быстро согрелся, прилег поудобнее и забылся сторожким сном.
Когда вылез оттуда, на серебряных макушках берез ярко играли блики солнца. Над двумя зимовьями подымался дымок из труб. В стайках мычали телята, блеяли овцы. Скоро из зимовья вышли два старика и подросток. Они взяли два ведра, пешню и погнали скот на утренний водопой к леску, окутанному морозной мглой. Вместе с ними убежали все собаки. Решив, что в зимовьях больше никого не осталось, Роман смело направился туда. Рванув на себя набухшую дверь, с белым облаком холода вошел в ближайшее зимовье и остановился как вкопанный: на нарах у печки сидела и вязала чулок Дашутка.
Обомлев, Дашутка вскочила на ноги, уставилась на Романа широко раскрытыми испуганными глазами. Выпавший из ее рук клубок пряжи покатился к ее ногам.
– Ух, как тепло у вас, – сказал он первые пришедшие в голову слова. Дашутка ничего не ответила. Тогда он спросил: – Что, не узнаешь меня?
Поняв, что перед ней не признак, а живой Роман, Дашутка, задыхаясь от волнения и кусая кончик платка, сказала:
– Как не узнать, узнала… Только ведь тебя давно все похоронили… Откуда ты?
– Издалека, Дарья Епифановна. Не прогонишь? Если тебе не жалко куска хлеба, угости меня.
– Да ты садись, садись. Я тебя покормлю сейчас, – ответила Дашутка и засуетилась, доставая с полок и расставляя на столе хлеб, деревянную чашку, туесок со сметаной. Нарезав хлеба и наливая из медного чайника в чашку чай, пригласила:
– Проходи давай. Только не обессудь за угощение.
Роман осторожно сел за шаткий из плохо оструганных досок стол. Дашутка расположилась напротив него у печки и занялась чулком. Но Роман видел, что она его не столько вяжет, сколько украдкой поглядывает на него. Ему сильно хотелось есть, но, стесняясь Дашутки, он выпил только чашку чая и съел один ломтик хлеба. Поблагодарив с поклоном Дашутку, спросил:
– С кем тут живешь?
– С дедушкой.
– А другой старик чей?
– Парамон Мунгалов. Они с работником в другом зимовье живут.
– Есть ли у тебя лишние портянки или чулки, дай мне. Прихватили меня в отцовском доме… в унтах на босу ногу пятнадцать верст отмахал. А по такому морозу это не шутка.
– Вот возьми, – подала ему Дашутка с печки пару новых шерстяных чулок.
– Спасибо, – горячо поблагодарил Роман.
Не успел он надеть чулки, как на дворе заскрипели сани. Дашутка взглянула в окно и побелела:
– Беда, Роман… Это отец приехал и еще кто-то.
– Ну, даром они меня не возьмут, если выследили…
Увидев в его руке револьвер, Дашутка тихонько запричитала:
– Ой, ой, горюшко мое, – вдруг сердито прикрикнула на Романа: – Да прячься ты, непутевая головушка! Отец, может, и не знает, что ты здесь.
– А куда я спрячусь?
– Да под нары, под нары лезь! Там темно. На вот потник тебе.
– Ладно, будь что будет, – согласился Роман и, схватив потник, полез под нары. Заполз там в самый дальний угол за ящик с картошкой
