Даурия - Константин Федорович Седых
Загремел засов, сенная дверь широко распахнулась, мать выбежала на крыльцо.
– Батюшки мои! Живой! Живой! – сказала она и заплакала.
Роман бросился к ней, припал к ее плечу и закрыл глаза. Как в детстве, стало ему хорошо и уютно.
Из сеней раздался строгий отцовский басок:
– В избу, в избу давайте. – Отец посторонился, пропуская их мимо себя.
Роман услыхал его взволнованное дыхание, остановился. Но отец подтолкнул его в спину:
– Проходи, проходи…
Войдя в кухню, Роман снял башлык и папаху, растроганно вымолвил:
– Ну, здравствуйте!
– Здравствуй, здравствуй, сынок! – откликнулся вошедший из сеней отец.
Обняв Романа, он шарил по его спине своими широкими ладонями и тяжело, стараясь не расплакаться , вздыхал. А мать стояла у печки и глядела на них счастливыми, мокрыми от слез глазами. От горницы, стуча костылем, вышел Андрей Григорьевич. Он усердно крякал, из его старых бесцветных глаз текли слезы, но он бодрился.
– С приездом, – поздравил он и глухо приказал: – Подойди, поцелуемся. Ведь ты, можно сказать, из мертвых воскрес. Давно мы тебя оплакали…
Роман поцеловал его в жесткие, старческие белые губы. Затем Андрей Григорьевич усадил его рядом с собой на лавку и начал расспрашивать:
– Ты, что же, насовсем или только на побывку?
– Только повидаться, – вздохнул Роман, – насовсем мне нельзя.
– Так, так… Значит, поопаситься надо, раз не с повинной приехал, – и Андрей Григорьевич велел Авдотье привернуть в лампе огонь, а Северьяна послал на двор закрыть на болты все ставни. Когда Северьян ушел, он сказал Роману: – Видел, как отец постарел? Всех нас на десять лет состарила весть о твоей смерти… Как же это ты спасся?
– Должно быть, пули на меня не было.
– Ну и славу Богу. А Федота с Тимофеем жалко.
– А ведь Федотка Муратов живой. Однако Тимофея нет с нами. Как убегали мы из-под расстрела, зацепила его шальная пуля. На руках у нас умер.
– Бедняга… Видно, уж на роду ему так написано было. Судьбы своей не минуешь, – покачал Андрей Григорьевич головой и вдруг озабоченно спросил: – Никто тебя не видел, как ты по улице ехал?
– Встретился с низовскими, да они не узнали.
– Тогда ночевать в избе можешь. А утром, хоть сердись, не сердись, я тебя чуть свет в зимовье вытурю. Там отсиживаться будешь.
Мать тем временем гремела посудой в кути и ежеминутно выбегала в кладовку. Скоро в кухне запахло оттаявшими солеными огурцами, нарезанным луком. У Романа сразу засосало под ложечкой. С нетерпением дожидался он, когда мать позовет к столу. С надворья вернулся отец, потирая озябшие руки, веселым голосом сказал:
– Везде тихо. Давай, мать, поторапливайся с угощением.
Мать накрыла стол клеенкой с портретами царей и цариц и начала расставлять на нем посуду. Роман с удовольствием поглядывал на тарелки. Были они наполнены аккуратно нарезанными ломтиками свиного сала и красной рыбы. Отец сходил в горницу и, вернувшись, поставил на середину стола графин с красным стеклянным цветком внутри. Разбухшие лимонные корки плавали в нем, как сонные караси.
– Ну, придвигайся к столу, – сказал, покашливая и разглаживая усы, отец.
Когда выпили и закусили, Роман спросил, глядя на Андрея Григорьевича:
– А вы знаете, что дядя Василий вместе с нами на Даурском фронте был?
– Как же, слышали. Говорят, он там большим начальником был. Часто ты с ним встречался?
– Часто. На Даурском фронте однажды три недели вместе и ел и спал.
– Вспомнил он нас-то? Или уж мы теперь ему не родня?
– Вспомнил… Все собирался к вам погостить приехать, да только не пришлось. Письмо-то вы от него получили?
– Получили. В нем и про тебя было прописано.
– А куда Василий теперь девался? Живой ли?
– Живой. Расстался я с ним на Урульге за два дня до того, как в плен нас белогвардейцы взяли. А теперь, говорят, снова в Забайкалье. Только тайком живет.
– Так уж, видно, и не увижу я больше его, – горестно махнул рукою Андрей Григорьевич.
После ужина старик прилег на лежанку отдохнуть. Мать принялась убирать со стола. Отец, допив из графина остатки настойки, придвинулся к Роману и высказал наконец то, что надумал за ужином:
– Не отпущу я тебя, паря, больше никуда. Повоевал ты, будет. Пойдем завтра к атаману с повинной. Нечего тебе на волчьем положении жить. Атаманит у нас опять Каргин, к нам он хорошо относится. Он тебя в обиду не даст.
– Верно, верно, – поддержала его мать, – поколесил ты по белому свету, хватит…
«Началось, – с горечью подумал Роман. – И как объяснить им, что дома мне остаться никак нельзя?» Медля с ответом, потер ладонью лоб, нахмурился. Не хотелось ему в эту минуту огорчать их. Он попросил дать ему подумать, оглядеться. Но отец решительно заявил, что думать тут нечего и утром надо первым делом идти к Каргину. Роман вспылил и готовился уже заявить, что раз так, то он сегодня же уедет из дому. Готовую вспыхнуть ссору предотвратил Андрей Григорьевич. Он сел на лежанке и погрозил Северьяну костылем:
– Ты у меня с атаманом не торопись. С маху тут решать нечего, дело не простое… А ты, Роман, давай лучше ложись спать. Утром я тебе разлеживаться не дам. До свету к ягнятам и курицам на постой отправлю.
Довольный его вмешательством, Роман поднялся и пошел в горницу. В горнице пряно пахло комнатными цветами и сушившимся на печке пшеничным зерном. На высоком сундуке, у порога, спал Ганька под цветным лоскутным одеялом. Рядом с ним лежала на постели и глухо урчала серая кошка. Роман хотел погладить ее, но она поднялась, злобно фыркнула и метнулась на печку. Светящиеся зеленым огнем глаза неподвижно уставились оттуда, наблюдая за ним. Роман присел у Ганьки в ногах и начал разуваться. Пришла мать и постлала ему на деревянном диване, стоявшем у печки. Когда он разделся и лег, она села у его изголовья и стала гладить его по волосам. Сладко и больно было ему от прикосновения ее любящих рук. Он знал, что мать будет спрашивать его все о том же, что волновало ее больше всего.
– Останешься? – спросила она, помолчав.
– Нет, мама. Меня товарищи ждут. Я им слово дал, что вернусь. А тебя попрошу сказать
