Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников
После дождя Михаил снова жарил печень и мясо. Пора было собираться домой, но он медлил, сидел на валежнике, курил самосад, слушал краем уха переклик птичьей мелочи, и трудная дума точила нутро. Почему он должен уходить отсюда, может быть, и навсегда?
В село вернулся под вечер. Дома пусто, Лушка еще не вернулась с работы, сын – с пастбища. Время тащилось, как борона за худой лошадью.
Хорошо, что Лушка не припозднилась, пришла засветло. Радуясь добыче, не передохнув, забегала, засуетилась, загремела посудой. И на него накинулась:
– Чего сидишь-то? Давно бы дров нарубил и огонь запалил!
Ее веселость не передалась ему. Глупая баба… От такой малости раскудахталась… Угрюмо смотрел в окно на тесовые крыши домов, прихваченные изумрудным пушком мха. Собачье время. Все перевернуло, сбило с места…
Жена глянула на него раз, другой, примолкла и радостную суетливость поумерила.
По улице с сопением, мычанием, тяжело попирая землю копытами, прошло стадо, заполнив ее запахом потной шерсти, горячей пыли и горьких степных трав. В дом забежал сын, повел ошелушенным носом, унюхал мясное варево.
– Добыл, батя?
– Ну. Добыл.
Сыну любопытно – где да как добыл? Тут же попенял отцу: мог бы взять с собой, не маленький, сидел бы тише мыши. Мало-помалу растормошил его Андрюха. Но ужинали все-таки молча. Сыну за столом было не до разговоров, грыз кости – за ушами трещало. Жена же что-то пригорюнилась, то и дело сдерживала вздох.
Первым управился с едой Андрюха, тут же наладился бежать на улицу. Мать что-то пошептала ему на ухо, и он убежал. Но вскоре возвратился. Вместе с ним пришли ребята Ильи Трофимова – Панкратка и Акимка.
Лушка усадила их за стол, придвинула чугунок.
– Штец похлебайте, дичинки отведайте.
Старший, Панкратка, сразу же взялся за ложку, а младший, Акимка, дичился, с опаской поглядывал на хозяина голубыми глазенками. Лушка тронула его за плечо, ласково велела:
– Ешь, дурашка…
Ласковый говорок ее пробудил у Михаила давние, полузабытые подозрения. Он знал, что Лушка наметилась было замуж за Илью. Не выгорело. За него, Михаила, пошла по доброй воле, никто ее за руку не тянул и в затылок не подталкивал. Раз такое дело – забудь про старое, на кой ляд тебе оно? Так нет, чуял, душой все туда, к несбыточному тянулась. Спрашивал ее не однажды – запиралась, слезу пускала. То верил, то не верил. Теперь видно – тянулась… Вишь ты, голосок ручейком журчит, будто Панкратка и Акимка ей не чужие. То, что Илье предназначалось, на его ребят перенесла… Невозможная канительность эта только в бабьей душе и может ужиться…
Вспомнил вдруг, что Ильи нет, отодвинул эти досужие мысли, вышел на крыльцо, закурил.
Знойная тягота дня опала, в посвежевшем воздухе тоненько гудели комары, за дворами что-то торопливо, неумолчно лопотала-лопотала Бормотуха. У него вдруг заныла, засвербила рана в боку…
Над забором показалась голова соседской девки.
– Дядя Миша, я в конторе была. Тебе велено прийти. Начальство из района…
– Сейчас?
– Прямо сейчас и велено…
В селе было темно и тихо. Окна цедили квелый, золотушный свет; не достигая земли, он рассеивался в серой сумеречи. В конце улицы в тоскливом одиночестве тренькала балалайка.
Контору освещали две лампы-семилинейки. На председательском месте, кособочась, сидел Клим Антипыч, рядом с ним сутулился сухонький старичок – председатель семейского колхоза Иван Афанасьевич Минаев. Чуть в стороне откинулся на спинку стула, далеко вперед вытянул ноги в косолапых ичигах Степан Балаболка. На лавке вдоль стены расположились еще человек восемь – бабы и старики. Михаил примостился у дверей на краю лавки, но Клим Антипыч подозвал его, подал левую, здоровую, руку:
– Ну как, воин, отдохнул?
В ответ Михаил усмехнулся – будто не знаешь, каков он, отдых, на скудных-то харчах, – сел между Степаном Балаболкой и его дочкой Марьей. Он ждал, что Клим Антипыч сейчас же скажет, зачем вызывал, но тот отвел от него взгляд, сказал всем, видимо продолжая начатый разговор:
– Косьба идет так себе. А то, что скошено, вовремя не стогуется, сено преет на земле. Если так пойдет и дальше, кормов и на ползимы не хватит. Ну, еще солома… Но много ли ее будет? Хлеба худые, низкорослые…
– Оно так, – с готовностью подтвердил Степан Балаболка. – Худые хлеба. Но откуда им быть хорошими? Землю ковыряем кое-как, свинья носом и то глубже запахивает. Старания у нас нету, прилежания мало, сознательности недохватка.
Марья дернула отца за полу обтерханного, давно потерявшего первоначальный цвет пиджака, но он оттолкнул ее руку, намереваясь продолжить речь.
– Уймись! – сердито сказала Марья. – Али не знаешь, как нынче пашем землю-то? Сошники изношены до крайности, плуг в землю пихаешь – он, будто пробка из воды, обратно выскальзывает. И тракторы… Сами себя едва тянут.
– А ты требуй, голос повышай! – не оборачиваясь, посоветовал Степан дочери.
– На кого?
– На того… Тебя не обеспечили – не имеешь права-обязанности молчать. У твоей пахоты нету качества – мы должны с тебя требовать.
– Почему Марью-то виноватишь? – Иван Афанасьевич вздернул седую, клоком, бороденку, удивленно моргнул подслеповатыми, в венчике редких белесых ресниц глазами.
– Я не ее виноватю. Она моя дочка. С детства приучена линию держать. Я в обчем и целом высказываюсь.
– Эко, «в обчем и целом»! – голос у Ивана Афанасьевича был скрипуче-неприязненный. – Навострились в обчем и целом языком чесать. Нельзя так. Отчего у нас порухи? Оттого, что все фронту отдали. И дальше отдавать придется. Ни новых сошников, ни тракторов, ни силы рабочей ждать неоткуда. На себя уповать должны.
Глубокие, слегшиеся морщины на лице Ивана Афанасьевича пришли в движение, серые, будто пылью прибитые брови надвинулись на глаза, и взгляд наполнился сумеречной строгостью. Степан Балаболка утянул ноги под стул, обеспокоенно спросил:
– А я чего такого сказал? С чего глаза на меня нацелил?
– «Нацелил»? – Иван Афанасьевич часто-часто заморгал, строгость ушла из взгляда, голос стал неровным от скрытой горечи. – Отцелился… Гляжу, а лицо твое для меня, как желток на сковородке, расплывается… Эх-хе… – Опустил голову, вместе со вздохом выдавил: – Вы-то зрячие, видите – не гожусь в председатели.
Под потолком в пятне света порхала бабочка, она все больше снижалась и сужала круги. Все смотрели на нее и молчали. Спустившись совсем низко, бабочка налетела на струю жара, истекающего из горловины лампового стекла, разом обуглилась и упала на стол. Иван Афанасьевич щелчком сбил ее, сгорбился еще больше, угловатые лопатки выперли из-под
Откройте для себя мир чтения на siteknig.com - месте, где каждая книга оживает прямо в браузере. Здесь вас уже ждёт произведение Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников, относящееся к жанру Историческая проза / Разное. Никаких регистраций, никаких преград - только вы и история, доступная в полном формате. Наш литературный портал создан для тех, кто любит комфорт: хотите читать с телефона - пожалуйста; предпочитаете ноутбук - идеально! Все книги открываются моментально и представлены полностью, без сокращений и скрытых страниц. Каталог жанров поможет вам быстро найти что-то по настроению: увлекательный роман, динамичное фэнтези, глубокую классику или лёгкое чтение перед сном. Мы ежедневно расширяем библиотеку, добавляя новые произведения, чтобы вам всегда было что открыть "на потом". Сегодня на siteknig.com доступно более 200000 книг - и каждая готова стать вашей новой любимой. Просто выбирайте, открывайте и наслаждайтесь чтением там, где вам удобно.
