Том 1. Атланты. Золотые кони. Вильгельм Завоеватель - Жорж Бордонов

случаях, про меня все забыли — и король, и придворные.

Глава XXI

КРЕСЛО РЕЗНОГО ДЕРЕВА

Я пальцем о палец не ударил, чтобы напомнить о себе, хотя мог бы сделать это. Нет, я не впал в отчаяние или уныние, просто мне подумалось, что так будет лучше. Когда я выздоровел, мы с женой-сарацинкой отправились в мой родной Реньевиль. Добрую часть пути нас сопровождал Герар: всю дорогу он рассказывал про то, как собирается укрепить Сен-Ло — под Гастингсом он заприметил немало полезного по части возведения укреплений и теперь вот считал святым долгом поделиться с нами своими мыслями. Он рассуждал точь-в-точь как старик Онфруа: однажды тот уверовал, что его сторожевая башня едва ли не самый главный форпост в Котантене, а то и во всей Нормандии. Мне вдруг показалось, что Герар, взяв пример с Вильгельма, уже мнил себя королем Сен-Ло. Когда же мне становилось невмочь от его безудержных фантазий, Мирга, точнее теперь уже окончательно Мишелетта, нежно брала меня за руку, и я успокаивался: ведь, оставшись рядом со мной, Герар, быть может, пожертвовал своим будущим ради того, чтобы сдержать слово, что дали мы друг другу в отрочестве, — всегда и везде быть только вместе. Нет, мне никогда не забыть его жертвы. И я думал тогда:

«Иные рыцари, поди, уж стали графами да баронами, владетелями богатых поместий в Англии и состоят на выгодной службе. Но стоит ли завидовать этому, ведь теперь им придется отстаивать и титулы, и владения в жестокой борьбе с такими же, как они. Разве тебе негде жить? Разве нет у тебя славного друга, каких еще поискать, красавицы жены, которая так горячо тебя любит, что пошла за тобой в бухту Сен-Валери, а потом выходила своими волшебными ручками? Ты плавал за море, заглядывал в лицо смерти и живой вернулся в родную землю, полный впечатлений, коим нет цены. Ты был рядом с великим герцогом, когда его венчали на королевский престол. Так неужто после всего, что тебе довелось повидать и пережить, ты смеешь завидовать чьей-то участи?»

Герар давеча обещал принести еще чернил и пергамента. Но дописать мне осталось уже немногое, и я думаю обойтись тем, что у меня пока есть, — похоже, не сегодня-завтра я закончу рассказ… Хотя, впрочем, как знать: нынче вечером меня здорово отвлекла дивным пением сен-валерийская птица, что затаилась в листве груши у меня под окном. Бедная птаха, неужто неведомо тебе, что история моя близится к концу?.. Я благодарен тебе за твой волшебный голос.

Король Вильгельм вознесся до невиданных высот славы. Многие мои товарищи по оружию, с которыми мы вместе сражались под Гастингсом, стали богатыми могущественными сеньорами и навсегда поселились в заморской земле. Герар сделался почти полновластным правителем Сен-Ло, да что там Сен-Ло — всего Котантена. В дни празднеств его штандарт с изображением золотого шара был виден отовсюду. Не знаю, чем прельстил его этот символ — может, тем, что голова у него была такая же большая и круглая: ведь она-то и не давала покоя его ногам, и куда только они не носили его — от Фландрии до Англии.

А я так и живу в Реньевиле, на берегу Сиены, неподалеку от моря, а там, у самого горизонта, виднеются острова — они и поныне зовут меня. Есть у меня и свои владения: лес, где дичи всякой ловить не переловить, виноградники, о которых я уже рассказывал, две деревни и дом, что стоит на самой вершине скалы. Я надеюсь, что со временем забуду все, о чем написал. Да, я думаю, отныне все это мало-помалу сотрется в памяти моей, как поблекнут лики и краски на вышивке, что украшает Байейский собор. Но скоро ли? Когда наступают вечерние сумерки, я вновь и вновь возвращаюсь в прошлое: вижу себя на морском берегу, тьму кораблей в море, скопище лошадей и всадников, епископа Одона, графа де Мортена, интенданта Вадара, сира Вильгельма, Гарольда и воинов его, нашу конницу, мчавшуюся на штурм Тельхэмского холма, лучников, павших и живых, деревья и кровли — все это мелькает перед глазами, будто тени, чтобы затем исчезнуть и снова вернуться. Воистину сила памяти человеческой безмерна: проходят годы, а она все живет в нас и не дает покоя.

Ко мне вот-вот должен заглянуть Герар. Мы, по обыкновению, разделим с ним веселую обильную трапезу, сдобренную хорошими винами, потом я прочту ему окончание моего рассказа, а Герар еще вспомнит какие-то детали, что я забыл упомянуть, и непременно осыпет меня упреками.

Толстая свеча стоит на своем обычном месте — в огромном кованом подсвечнике. Пламя ее выхватывает из темноты испещренный прожилками пергамент на шероховатой доске и буквы, выведенные моею рукою. Сарацинка терпеливо ожидает, пока я отложу перо. Она сидит в массивном резном кресле, что я подарил ей, и поглаживает кота, которого подобрала в лесу. Глаза у него зеленые, точно у бесенка, шкура полосатая, а брюшко белое, как у лисицы. Мирга приручила его лаской. Я вижу, как она склоняет над зверьком черноволосую голову и целует в мордочку. Но я не ревную ее и ничуть не сержусь, хотя матушке моей подобные ласки явно не по душе. Что мне сказать на это? Сарацинка свыклась с нашими обычаями. Ей нравится в Реньевиле. А этот кот — единственное существо, напоминающее ей о прежней дикой жизни.

Примечания

1

С Востока свет! (лат.).

2

Большой Материк — первобытная Америка.

3

Верхние Земли — север Атлантиды.

4

Оришальк — сплав меди и цинка, использовавшийся в древности.

5

Casus belli — формальный повод к объявлению войны и к началу военных действий (лат.). (Прим. пер.).

6

Dracena draco, эндемик Канарских островов, смолой этого дерева бальзамировали умерших.

7

Семь царей — Ромул, Нума Помпилий, Тулл Гостилий, Анк Марций, Тарквиний Древний, Сервий Туллий и Тарквиний Гордый. Правили Древним Римом в 8–6 вв. до н. э. При семи царях Рим достиг главенствующего положения в Лации, появились господствующие классы, возникло рабство.

8

Палатин. Палатинский холм — один из семи холмов, на которых стоит Рим.