Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

– Сдобу с маком отвалил твой дед. Полюбуйся.

Панкратка заглянул в сумку, потрогал кусок хлеба.

– Дед бы дал. Раз не дал – дать нечего.

– Заступаешься? Потому что он твой дед. А тебе что отвалили?

В сумке Панкратки лежала тонкая, как месяц на ущербе, краюха и небольшая луковица.

– Ну и ну! – От досады Андрюха сплюнул. – Так они нас с голоду уморят.

– Как-нибудь перебьемся. Сейчас самое паршивое время. Старую картошку съели, новая не наросла. Всем есть нечего… Э-э, гляди, это же Баирка тетки Дарьи…

Связав одежду в узел и придерживая ее на плече одной рукой, в другой Баирка держал палку и боком двигался поперек реки. Вода была неглубокая, лишь кое-где доходило до пояса, но сильное течение мешало идти, сносило Баира вниз. Кое-как он добрался до отмели и уже бегом, поднимая брызги, выскочил на берег.

– Куда тебя черти несут! – сердито закричал Панкратка.

Не отвечая, Баирка натянул штаны и рубаху, для сугрева попрыгал сначала на одной, потом на другой ноге, лишь после этого сказал:

– Первый раз, что ли…

– Дожди же были, дурачок! После дождей, сказывают, и взрослые тонули.

Родился Панкратка всего на несколько месяцев раньше Баирки, а поругивал так, будто был старше на год, а то и на два. Привык дома над Акимкой и Аришкой командовать. Баирка никогда с ним не спорит. Вот и сейчас стоит, посмеивается. На черных, широкого разлета бровях дрожат, сверкают капли воды. Густые жесткие волосы лезут на глаза, кончики у них рыжеватые – отцвели на солнце. Роста он невысокого, но плотный, Панке перед ним, если бы стали бороться, пожалуй, и не устоять.

– Куда собрался? – все еще сердито допрашивал его Панкратка.

– Сарану копать… – Баирка поднял свою палку.

Оказалось, не палка – копарулька с железным лезвием на конце и выступом – ногой надавливать.

– Для сараны еще не время, – сказал Панкратка. – Она еще путем не цветет. Без цвета как ее найдешь?

– Немного найду. Я уже ходил. С молоком сваришь – вкусно.

– Лучше бы пас коров, как мы с Андрюхой. Сыт бы был.

– Я бы пас… Сестренку одну на целый день не оставишь. Маленькая.

После недавних дождей в степи поднялись травы. Колосился житняк, зеленел сочный пырей, рядом с ним тянулись к солнцу голубоватые стебли востреца и типчака, степь от них казалась сизой, ближе к реке среди белых солончаковых пятен пламенели синие ирисы; над густым разнотравьем торчали розоватые метелки ревеня и стебли железняка, унизанные малиново-сиреневыми мутовками мелких цветов; порхали бабочки, стрекотали кузнечики, на увале лениво пересвистывались суслики. Стадо двигалось медленно, усердно выпалывая степь, шум срываемой травы не затихал ни на минуту, казалось, кто-то беспрерывно шаркает подошвами по полу.

– Вон и саранки, – сказал Баирка. – Сразу две.

Издали саранки напоминали две капли свежей, живой еще и трепетной крови. Солнечный свет сламывался на них, и они сияли дивной чистотой. Баирка раздвинул руками траву, тонкие стебли с узкими обвисшими листочками, лишенные опоры, закачались, но скоро выправились. Цветы недавно, может быть, только сегодня распустились, глянцевитые лепестки еще не успели завернуться острыми кончиками к стеблю, топырились в стороны, и было что-то в этом по-детски беззащитное.

Мягко и осторожно Баирка вдавил лезвие копарульки в землю, наклонил черенок на себя. Затрещали корни травы, песчаный ком рассыпался, из него выпала белая плотная луковица. Рядом легла вторая. Баирка торопливо отряхнул их и опустил в карманы. Один цветок отдал Панкратке, второй – Андрюхе:

– Ешьте.

Андрюха обобрал губами лепестки, пресноватые на вкус, и ему сразу же захотелось есть.

По дороге к речке нашли еще пять или шесть саранок.

Бормотуха облизывала нагретые солнцем камни. Попили воды. Андрюха поглядел на солнце – до обеда далеко…

– А что у сараны вкуснее, цветок или луковица? – спросил он у Баирки.

Тот – молодец парень, догадливый – полез в карман. Но Панкратка не дал ему вытащить луковицы сараны.

– Сиди. Больше-то, может, ничего и не найдешь. С чем домой явишься?

Вздохнув, Андрюха достал из сумки свои припасы.

– А что, Панка, этот хлеб, может, сейчас съедим, а твой – на обед?

– Давай, – согласился Панкратка.

Кусок разделили на три части. Хлеб был липкий, как жевательная сера. Ели его, запивая водой из Бормотухи. Съели и, не сговариваясь, разделили картофелины. Есть захотелось еще больше.

– У тебя, Панка, такой же хлеб?

– Смотри… – Панкратка достал краюху. – Давай попробуем.

Попробовали. На обед осталась одна-единственная луковица. Андрюха посмотрел на солнце. Оно не сдвинулось с места. Сколько ему еще подниматься до полудня? А сколько будет спускаться к закату…

– Пойду я, ребята. – Баирка поднялся, положил копарульку на плечо. – Мне тут сидеть некогда.

– Правильно, – сказал Панкратка, – иди.

Андрюха промолчал. Он сердился и на Баирку, и на Панкратку. Краюху-то Панкратка мог бы и придержать. Раздобрился, должно, Баирку своего покормить захотелось. А он… Помог хлеб съесть и подался. Ничего ему давать не надо было. Опять, как не дашь? Эх… Нет, надо где-то копарульку достать, такую же, как у Баирки. За день-то сколько можно сараны насбирать… Полные карманы или даже сумку набить можно, ешь – не хочу. От этих мыслей Андрюха повеселел. Но глянул снова на солнце и помрачнел.

Коровы понемногу придвигались к реке. Скоро они забредут в воду и будут стоять, пережидая жару. В это время можно поспать где-нибудь в тенечке. Да как заснешь, если жрать охота? Нет, надо что-то придумать. Разве в село смотаться? Может быть, курицы снеслись или мать на обед что-то наварила…

– Панка, ты есть хочешь?

– Хочу, а что?

– В деревню бы сходить…

– А коровы?

– Ну их! Ничего не сделается… Мы быстро.

Панкратка посмотрел в сторону села, будто прикидывая расстояние, перевел взгляд на коров:

– Если хлеб потравим – тогда что? Нельзя идти…

Про себя Андрюха уже решил – идти надо, тут его сейчас не удержала бы никакая сила. Разозлился.

– Оставайся, если ты такой.

– Один пойдешь?

– И пойду!

– Так иди… – Панкратка отвернулся.

Еще и обижается. Лучше бы на деда своего и на Баирку обижался. Ничего больше не сказав, Андрюха окунул голову – для прохлады – и пошел. Шагал и ругал Панкратку, но чем больше ругал, тем муторнее становилось на душе. Надо было уговорить. Оглянулся. Панкратка сидит, как сидел – спиной к нему. Завредничал. Теперь зови не зови – не пойдет.

Из степи накатывался зной, запах трав дурманил голову. Листья на тальниках и черемухе свяли, бессильно обвисли. Коровы стояли в воде, понурив головы, отбиваясь хвостами от паутов и мух. На лице у Панкрата выступил пот. Хотел было искупаться, тут же