Но именем твоим… - Александр Валерьевич Усовский

от напряжения лицам, переметные сумы, какие он велел нам приторочить к нашим сёдлам. Я взял одну из сум – и едва не упустил её, так неожиданно она отяготила мои руки. Судя по её тяжести, шелестистому переливу и утробному позвякиванию, сума была полна монетой – в совокупности, как я прикинул, весом не менее пуда. Если считать на талеры, то в каждой суме было никак не меньше семисот-восьмисот – наощупь шостаками, трояками и грошами. Если во всех сумах было сходное количество монеты – то мы втроём выехали из Фастова, почитай, с тремя тысячами коп грошей литовских, если считать по-старому, или с тремя с половиной тысячами злотых, если личить по баториевой стопе. Огромные деньги!

– Постойте, пане Славомиру, вы хотите сказать, что князь Острожский уплатил Кшиштофу Косинскому три с половиной тысячи злотых? Аккурат накануне его рокоша?

– Ну, сам я того не бачив, чтобы Его Милость платил, но то, что пан Косинский выехал из Фастова с казной, на какую можно было купить три Белые Церкви – то то святая правда. – помолчав, старый шляхтич продолжил: – Покинув Фастов, мы перешли на рысь, и к обеду подъехали к месту; на окраине Белой Церкви нас встретил разъезд низовых казаков, коих было дивно увидеть на Подолии – убранство их, наполовину татарское, наполовину турецкое, резало глаз пестротой и яркостью среди серых свиток белоцерковских обитателей. Уже тогда я подумал, что это не к добру – как в воду глядел! Пан полковник велел нам передать сумы встретившим его казакам – не вдаваясь в объяснения. Ну, а наше дело казачье – мы скинули тороки и, получив на то позволенье – вскачь подались обратно. Положа руку на сердце, мне не хотелось оставаться там ни одного лишнего мгновения. Уж больно, прошу прощения у пана, скверно там пахло…. Подлостью, пане Стасю! Подлостью и изменой. И казна, которую мы привезли – как я понимаю, предназначена была для организации рокоша. Какой и вспыхнул тремя неделями спустя…

Межевой комиссар покачал головой.

– Чудны дела твои, Господи…. Князь Острожский уплатил Кшиштофу Косинскому за рокош, жертвой коего стали, в основном, маёнтки Острожских в воеводстве Киевском. Или я что-то не ведаю?

Пожилой шляхтич усмехнулся в усы.

– Пане Стасю, тут ведь не в том беда, что имения Острожских пограблены были – хоть и много менее, чем о том донёс Его Милость гетману коронному. Тут самая беда – что рокош поднял католик, а первее того – что с ним справится не смогли католики же. Вы ведь помните, кто пытался тот бунт казацкий погасить изначально?

– Достоверно не упомню, но вроде князь Язловецкий пытал его одолеть?

– Точно так. Он. Вместе со старостой черкасским Александром Вишневецким и старостой теребовльским Претвичем. Собрав наскоро три сотни квартового войска, сотню гарнизонных рейтар из Бара и Теребовльскую хоругвь реестровых казаков, эти трое панов – заметьте, пане Стасю, римского вероисповедания! – порешили урезонить пана Косинского – но не тут-то было! На их ордонанс о роспуске воровского войска Косинский лишь посмеялся, а вступить с бунтовщиками в огневой бой князь Язловецкий не решился – пушечного наряда у него, почитай что, и не было, а у Косинского было четыре десятка гаковниц, взятых его людьми в Триполье и Киеве. Напрасно пан Язловецкий грозил казакам с берегов Унавы бедами и напастями – стоящий в Триполье Косинский лишь посмеивался. Так князь Язловецкий, не солоно хлебавши, вернулся во Львов, а против рокоша Косинского выступили хоругви князя Острожского. Было это через год после начала бунта – и завершилось в одночасье. На Крещение девяносто третьего года мы выступили из Острога на Подолию – и через три дня при Пятках сошлись с воровским войском, числом, почитай, в две тысячи сабель. Нас же, под командой Януша Острожского, было никак не менее четырех тысяч, из коих наёмной венгерской и немецкой пехоты было пять региментов и три хоругви польской и русской кавалерии; и мы, и бунтовщики в тот день изрядно пожгли пороха и истратили свинца, даже были раненые и убитые с обеих сторон – после чего рокош чудесным образом через неделю угас. Кшиштоф Косинский на глазах у панов Язловецкого, Вишневецкого, Конецпольского и Претвича, на виду у всего нашего войска – а я в те дни был уже урядником первой сотни Острожской надворной хоругви, ротмистром коей был Наливайко – преклонив колени, попросил прощения у Его Милости, целовал крест в том, что сдаст знамена и пушки, вернёт награбленный ясырь и более гетманом объявлять себя не станет.

– Но ведь Косинский потом пытал ещё раз затеять бунт?

Старый шляхтич махнул рукой.

– Пустое, пане Стасю, без казны никакой путный рокош не устроить…. Косинский через полгода собрал несколько сотен совсем уж никудышных бездельников и попробовал истребовать отступные у князя Александра Вишневецкого, старосты черкасского, осадив его замок – но был князем за своё воровство и измену клятве повешен на стенах Черкасс. Воровскому войску князь Вишневецкий выдал пять тысяч злотых – разумно сочтя это меньшей потерей, чем открытый бой с неверным исходом. Засим рокош Косинского окончательно ушел в небытие. Как тогда всем казалось…

– Казалось?

– Да, пане Стасю, именно так.

– Но ведь цели своей он не достиг? Земли по среднему Ингульцу Жигимонт Ваза отписал не Янушу Острожскому, а Вишневецкому, Ланцкоронскому и Пацу – магнатам католического вероисповедания? Умань чуть позднее заложил Потоцкий, тоже католик…. Замысел старшего Острожского провалился?

Старый шляхтич помолчал, приложился к кубку, с аппетитом разгрыз гусиный полоток, а затем, вытерев рот, промолвил:

– Его Милость князь Василий был не тем человеком, коего можно было принудить к отступлению силою ли, хитроумным замыслом или каким-либо иным способом. Да, его замысел с Косинским тогда провалился, соглашусь. И князь Януш принял решение сменить вероисповедание – обратившись в католичество; слаб духом оказался сын Василия и внук Константина, как ни скорбно это признавать. Ну а старый Острожский сделал совсем иной вывод из неудачи с рокошем Косинского…

– Но откуда вам это ведомо, пане Славомиру?

– А вот сейчас я вам об этом поведаю. – помолчав, покачал головой, вздохнул и продолжил: – В мае девяносто третьего года я был зван в княжеские покои в Остроге. Доселе с князем один на один виделся я лишь однажды, в приснопамятное утро в Фастове, о коем я вам уже рассказал. Я терялся в догадках, зачем понадобился Его Милости – но все вскоре разъяснилось.

Князь выказал своё довольство тем, что ни я, ни мой вестовой никому не поведали о тайной доставке казны в стан Косинского – на что я ответил, что иное было бы мудрено, да и попросту невозможно. Князь удовлетворённо кивнул, а затем, сев за стол и велев мне присесть напротив – сказал: