Холоп-ополченец. Книга 2 - Татьяна Богданович

Гаврилыч смотрел на Михайлу и не мог понять, что с ним сталось. То какой лихой вояка был, а теперь словно ему ни до чего дела нет. Рыбку удит.

– Э-а, Мыхайла… Забув ты, мабуть, Иван Исаича.

Михайла вскочил, точно его прижгли каленым железом. Глаза его сердито засверкали.

– Да где ж он, Иван Исаич! – крикнул он. Его ноне и на свете нет.

– То-то и оно, – проговорил Гаврилыч. – А знаешь ли ты, як вин жизню скинчав?

Михайла покачал головой. Он опять сел и обхватил колени руками, не глядя на Гаврилыча. Ему хотелось, чтоб тот замолчал, не бередил старое.

– Про те забувать на гоже, точно подслушав его мысли, – сказал Гаврилыч.

Михайла опять вздрогнул. «А ведь и правда», – подумал он.

А Гаврилыч тихим голосом рассказывал ему, что было с Болотниковым, когда он, поверив царскому слову, отдался Шуйскому, чтоб спасти Тулу. Царь его после того отправил пешком в железах в Каргополь, будто в заточенье. Так все и думали. А потом прознали, что с ним сталось. Зима тогда была.

Та самая зима, – подумал про себя Михайла, – когда он у Маланьи на печке лежал, и она не знала, чем его ублажить. А он, как и здоров стал, ни о чем не вспоминал, жил себе да жил в Дурасове, вот точь-в-точь как сейчас, только что не рыбку удил, а крестьянскую работу для Маланьи справлял да ел досыта.

А Гаврилыч продолжал рассказывать, как Болотникова били батожьем, стегали кнутом, чтоб он от Дмитрия Иваныча отрекся и Шуйскому крест поцеловал. Царю Василью большая бы выгода была, кабы такой мужицкий да казачий батька, как Болотников, Шуйскому передался. Тогда бы холопам и казакам не на кого больше надеяться было. Грозили Иван Исаичу скаредной смертью. Но он говорил: убейте меня, за мной другие пойдут, не сложат рук, покуда воли не добьются.

Михайла весь сжался, втянул голову в плечи. «Про меня это он, – подумалось ему. – А я-то!»

А Гаврилыч все говорил. Казак один из Тулы за Иван Исаичем следом в Каргополь пробрался, не мог Иван Исаича покинуть. Прятался, а следил за ним. И видел он, как – вовсе уж на ногах не стоял Иван Исаич – потащили его стрельцы на реку, проруби там пробили, саженях в двух одна от другой, последний раз спросили: «Отречешься от своего вора, поцелуешь крест Василью Иванычу?» Иван Исаич глаза зажал и головой затряс. Накинули ему петлю на шею, а веревку шестом пропихали от одной проруби к другой, поволокли его, столкнули под лед и почали от одной проруби к другой протаскивать. Вытащили – он уж весь льдом оброс. Тогда веревку обрезали, а его так подо льдом и покинули.

Михайла лежал ничком на земле. Гаврилыч замолча, а Михайла все лежал не шевелясь, и Гаврилыч не знал, что с ним. Неужто заснул или, может, плачет. Наконец он потряс его за плечо. Михайла поднялся. Волосы у него растрепались, глаза были сухие, но смотрели так, что Гаврилычу не по себе стало.

Михайла ведь и раньше знал, что Болотникова нет на свете. Он только не расспрашивал ни о чем и старался не думать, как все это случилось. А теперь он чувствовал, что после рассказа Гаврилыча не знать ему покоя. Стало быть, вновь волю добывать, как Иван Исаич наказывал? А как же? У кого она, эта самая воля, запрятана? С кого ее требовать? Он молчал, и Гаврилыч тоже не разговаривал, только смотрел на Михайлу.

Михайла отбросил волосы со лба.

– Так ты говоришь – Голицын князь не хочет Владиславу крест целовать? Ну что ж. Пойдем, коли так, к нему, – может, он научит, где ее искать.

Гаврилыч, широко раскрыв глаза, смотрел на него.

– Кого це ее? – спросил он.

– Да волю ж, – отмахнулся Михайла. – Дмитрий Иваныч тоже ж князь был, а Иван Исаич посылал к нему.

– Ото ж и оно, – произнес Гаврилыч. – А як з ляхами – не знаешь? Може, бояре им насовсим Москву продалы?

– Н-не знаю, – протянул Михайла. Стыдно ему стало, что ничего он толком не разузнал. Злился, что ляхи по Москве ходят, а в какую силу – так и не знал.

– Ну, ладно, – сказал Гаврилыч, вставая. – Пойдем колы, покажь, где тот Голицын живе.

– Не знаю я, – буркнул Михайла, собирая рыболовную снасть. – Надо быть, в Белом городе. Поспрошаем там.

– А як же мий коняка? – вспомнил Гаврилыч.

– А ты заведи его поглубже в кусты. Тут николи никто не бывает. А там бережном воротишься сюда возьмешь.

Они пошли вдоль берега Москвы-реки. Михайла не знал, что Белый город всю Москву облегает и что они сидели неподалеку от его стен. Он знал только, что по-за Кремлем Белый город идет. Там и Шуйских палаты, и Воротынских. Туда он и направлялся вдоль Китай-города и Кремля в сторону Арбатских ворот.

Долго шли они берегом. Около Кремля постройки спускались чуть не к самой воде. Здесь уж не так тихо было. С города доносился шум. Стучали копытами кони, тарахтели телеги, гомонили люди.

– Ну, давай в город подадимся да спросим кого-нибудь, – сказал Михайла и начал взбираться к городу.

В эту минуту до них донеслась откуда-то сверху, с города, музыка. Барабаны словно били, трубы гремели. А за ними слышался мерный лошадиный топот, точно целое войско шло.

– Может, то бояре стрельцов на ляхов ведут! – крикнул Михайла через плечо и бегом побежал по улице туда, откуда неслась музыка. Музыка меж тем становилась все слышней, словно бы приближалась к ним. А людей по улицам почитай что и не было никого.

«Что же не провожает никто войско наше? – подумалось Михайле. – Ровно попрятались все».

И вдруг страшная догадка мелькнула у него в голове. Он сразу остановился, как вкопанный. Гаврилыч чуть не налетел на него.

– Мыхайла, – проговорил тот испуганным голосом, – стрельцы ль то? А может… – Он не договорил. За одним поворотом музыка вдруг зазвучала громко и победно, и в конце улицы, ведущей от Арбатских ворот, они увидели стройные ряды воинов в шишаках и кольчугах, с развевающимися на пиках желто-синими флажками.

Михайла все стоял на месте, и только лицо его больше и больше темнело.

– Спозднився я, – пробормотал Гаврилыч. – Успели уж, сволочи, Москву продать.

Михайла сжал кулаки.

– Нет! – крикнул он. – Не бывать тому! Перебьем тех собак-бояр, а на ляхов всем народом навалимся.

– Ранийшь бы думаты, а зараз… Ну, прощай, Мыхайла. Поскачу взад, на Калугу. Нехай сам атаман Заруцкий…

Но Михайла уж не слушал его.