Сын весталки - Ольга Александровна Шульчева-Джарман
— Это всего лишь царапина от шипов, — невесело усмехнулся Каллист, опуская руку в холодную воду ручья.
— Можно, я вас перевяжу?
— Нет-нет, Финарета! Лучше пойдем, послушаем, что читает Леэна.
И они вернулись. Леэна уже заканчивала чтение.
— Братия, Христос — наш мир. Он создал из обоих одно и разрушил стену преграды…[272]
Она поднялась, закрывая книгу.
— На сегодня, пожалуй, и все, — сказала она, внимательно и печально глядя на Каллиста.
…Потом раненая рука Каллиста стала предметом всеобщей заботы. Кесарий наложил на нее повязку из белой ленты, которую поспешно вынула из своей простой прически Архедамия. Темно-русые волосы девушки рассыпались по ее угловатым плечам, густые пряди легли на ее широкие скулы, и она стала похожа на дриаду, прячущуюся в сумраке у старого дуба. Она поймала гневный, ревнивый взгляд Финареты и поспешно накинула свое покрывало.
По дороге домой все молчали, только Агап изредка покрикивал на лошадей. Каллист спросил у Кесария громко и деланно равнодушно:
— А твое Крещение назначено на завтра?
— Да, на завтра, — ответила Леэна вместо названного сына. — Гераклеон позволил… учитывая болезнь Александра.
— А я еще нескоро смогу креститься, — вздохнула Архедамия. — Надо прослушать все беседы Гераклеона. — И пойти завтра не смогу — в доме гости, мне не удастся сбежать незамеченной. Потом расскажешь, как это все бывает, Финарета?
— Не расскажет, — ответила Леэна.
— Почему? — спросили удивленные девушки хором.
— Потому что Финарета завтра никуда не идет и остается дома, — строго ответила Леэна.
— Я?! — возмущенно вскричала рыжеволосая девушка. — Я?!
— Да, ты — и не будем более обсуждать это на людях… Каллист, дитя мое, как твоя рука?
— Хорошо, — ответил тот и безуспешно попытался улыбнуться. Он хотел что-то спросил у Кесария, но, видя, что тот задумчиво глядит на покрывающиеся вечерним туманом поля, промолчал и тяжело вздохнул.
+++
Ночь превратилась в раннее утро, и Агап, зевая, запрягал в повозку все тех же лошадей, удивленных новой поездкой.
— Ты выспался, Александр? — спросила Леэна нежно.
— Да, — ответил тот кратко.
— Да ты вообще не спал! — воскликнул Каллист. — Сидел всю ночь, на подушки облокотившись, и шептал что-то…
— Я молился, — резко ответил каппадокиец. — Если бы мог — то на пол бы встал, на колени.
Он сжал поперечную ручку своего костыля-посоха.
«На такой же опирался и Леонтий», — вдруг подумал Каллист, и ему стало невыносимо горько.
— Может быть, отложить крещение на несколько дней? Ты так устал… — сказал он вслух, касаясь его плеча.
— Нет, — отвечал Кесарий, пожимая его руку и одновременно отодвигая ее. — Довольно откладывать.
Каллист отступил в сторону и скрылся в ранней предрассветной мгле.
— Прощай, Кесарий, — прошептал он и бегом бросился прочь.
— Каллист! Каллист! — встревоженно закричал каппадокиец, пытаясь выбраться из повозки и роняя костыль.
— Оставь его одного, Александр… — проговорила Леэна со вздохом. — Ему тяжело расставаться с тобой. Одиночество его страшит, но оно ему сейчас необходимо…
— Да разве же мы расстаемся?! — с раздраженным непониманием воскликнул Кесарий, забирая костыль из рук Верны. — Я ведь ему сто… двести раз говорил, и сегодня ночью говорил — ничего не изменится, ничего! Так он не верил мне, а в конце концов просто сделал вид, что спит.
— Каллист прав, дитя мое, — ответила Леэна. — Все изменится.
— Я имел в виду — в нашей дружбе ничего не изменится.
— Я тоже это имела в виду, дитя мое. Изменится и в вашей дружбе, а что еще более важно — в твоей жизни. Ты ведь понимаешь, что идешь умирать?
— Но и оживать, — упрямо сказал Кесарий.
— Сначала надо умереть, — ответила Леэна. — И с тобой умрет все — и старая дружба, и старая любовь.
— Я люблю Феклу, матушка! — воскликнул Кесарий. — Это навсегда. Каллист мой друг, а Салом мой брат. Ничто не в силах этого изменить.
— Смерть — может, — загадочно ответила Леэна. — В своей крещальной смерти ты умрешь для всего былого. Потом настанет все новое.
— Я не собираюсь… — запальчиво начал Кесарий.
— Хорошо, сынок, — прервала его Леэна. — Возможно, то, что я тебе говорю, — излишне… Финарета!
Фигурка в светлом покрывале приблизилась к ним.
— Ты остаешься дома, Финарета. Это — мое последнее слово.
— Бабушка! Александр! Братец!
— Матушка! — вступился за нее Кесарий. — Возьмем Финарету!
— Нет. Так она скорее отучится бегать по кустам за Каллистом.
Финарета густо покраснела — это было видно даже в предрассветной темноте.
— Если человек хочет уединиться, не следует ему мешать, — продолжала наставительно Леэна.
— Но если ему стало плохо? Если… если у него случилась бы, например… летняя диаррея? — в отчаянии вскричала Финарета. — Я же не зря училась у Леонтия архиатра, я хотела помочь…
— Финарета, что же ты побежала спасать несчастного Каллиста от летней диареи с голыми руками? — полюбопытствовала пожилая спартанка. — Захватила бы хоть лопухов!
— Финарета, тебя все равно не допустят на само Крещение, — примирительно сказал Кесарий, хотя его душил смех.
— Трогай! — решительно сказала Леэна, и повозка скрылась в утренней мгле.
…Финарета постояла, ожидая, пока перестанут пылать ее щеки, потом пошла в экус — там не было Каллиста, только на полу сиротливо стояла его кифара. Она подняла ее и решительно направилась в конюшню.
— Пегас, — шепотом позвала она белого коня, и тот, потянувшись к ней мордой, несколько раз дружелюбно фыркнул…
+++
…Каллист уже пришел к дубу и прижался лбом к его коре. Он вспоминал слова Кесария, сказанные им сегодняшней бессонной ночью:
«Знаешь, у римлян был такой обычай — если один из воинов спасал другому жизнь во время битвы, то спасенный должен был сплести ему венок из дуба и чтить, как отца. Я хотел бы сплести тебе этот венок, Каллистион…»
— И отец, и брат, сколько родни появилось, подумать только! — с раздражением проговорил Каллист вслух и добавил шепотом:
— Пантолеон, ты ведь можешь сделать так, чтобы Кесария не крестили? Иначе я… я умру.
В ветвях дуба щебетали птицы. Каллист молча стоял и слушал.
Вдруг раздался звук струн. Кто-то играл на кифаре и пел:
— Стремя коней неседланных[273],
Птичье крыло свободное,
Столион полон адаон,
Птерон орнисон апланон,
Парус надежный юношей,
Пастырь и Царь детей Твоих…
Каллист обернулся на голос, звучащий из тьмы.
Финарета стояла спиной к восходящему солнцу. Ее рыжие волосы сияли.
— Я решила сыграть для тебя, Каллист. Ты в печали, и кифара бы утешила тебя — но у тебя болит рука, — серьезно сказала она.
Сам собери
Чад Твоих
Петь Тебе
Энин агиос,
Гимнин адолос,
Устами
