Даурия - Константин Федорович Седых
Назавтра утром Синеусов еще спал у себя в вагоне, когда на бирюзовой глади Байкала появились ангарские речные пароходы с баржами на буксире. В Мысовой в это время находился вооруженный ледокол «Байкал», две полевые батареи и тыловые части фронта, общей численностью в шесть тысяч бойцов. С ледокола и с батарей спокойно разглядывали приближавшиеся суда. Пароходы беспрепятственно подошли, развернулись и открыли артиллерийский огонь по станции, по батареям и ледоколу. Снаряд шестидюймовой гаубицы разорвался на ледоколе. Клуб желтого пламени взметнулся вверх, отразился в голубой бездне Байкала. Гул взрыва повторило эхо в затянутых дымкой величавых горах, и ледокол вспыхнул, как куча сухого хвороста. Прислуга батареи погибла или разбежалась, не сделав ни одного выстрела. Сотни красногвардейцев бросились к стоявшим под парами эшелонам.
Синеусов, полуодетый, выскочил из вагона, сел на подведенного ординарцем коня и понесся вдоль железнодорожной насыпи. Полосатые подтяжки хлестали его по спине.
На ближайшем разъезде вызвал он два бронепоезда с фронта. Минут через сорок первый бронепоезд подошел к пылающей станции и огнем своих орудий отогнал пароходы. Но чехословакам удалось высадить крупный десант восточнее Мысовой, у разъезда Боярского и станции Посольской. Эшелоны, успевшие выбраться с Мысовой, они изрешетили перекрестным пулеметным огнем.
Ночью главные силы красных, бросив свои позиции у Танхоя, погрузились в эшелоны и двинулись на восток. В битком набитых теплушках и вагонах было темно и душно до одури. В них смешались читинские и черемховские шахтеры, мадьяры, буряты, китайцы и корейцы. А в штабном вагоне при скудном свете двух огарков шло бурное совещание командиров. Одни считали, что надо пробиваться на Верхнеудинск, другие советовали уходить в тайгу по следам анархистов.
Заседание вел Синеусов. Во всей его маленькой и взъерошенной фигуре сквозила явная растерянность.
– Обстановка для нас сложилась тяжелая, – говорил он. – Мы отрезаны от Верхнеудинска. Нам предстоит или пробиваться, или отходить по тракту на Селенгинск. Я предлагаю отступить в тайгу.
– Нужно пробиваться, – сказал бывший командир Первого Аргунского полка, а теперь командир иркутских курсантов подъесаул Метелица, за голову которого атаман Семенов в специальном воззвании обещал десять тысяч золотых рублей. – Мы единственный заслон Забайкалья и Дальнего Востока.
– Так-то оно так, – возразил Синеусов, – но наши части деморализованы. Это неорганизованная толпа, а не войско.
Метелица вскипел:
– А кто в этом виноват? Кто довел до этого? Если бы ты и твой штаб поменьше нянчились с анархистами, никогда бы этого не случилось. Весь чехословацкий корпус не сбил бы нас с наших позиций. А вы довели до того, что на своих неприступных позициях мы оказались, как в мышеловке.
– Зачем горячиться? Незачем горячиться, товарищ. Этим дело не поправишь, – перебил Метелицу стройный красавец грузин в коричневой черкеске. – Будем говорить спокойно… Что ты нам предлагаешь?
– Я предлагаю пробиваться.
– Правильно! Я тоже так думаю. Мы большевики, а не анархистские шакалы. Пока живет советская власть, биться надо до последнего патрона! – стукнул он об пол серебряной шашкой.
Все командиры поддержали Метелицу и грузина. Решено было прорываться на Верхнеудинск по линии железной дороги.
На рассвете передовые красногвардейские отряды, высадившись из эшелона, повели наступление на Боярский. Насколько позволяла местность, развернулись в цепи. Скоро завязался ожесточенный, продолжавшийся сутки бой.
Чехословацкий десант, успевший зайти в тыл, в конце концов был уничтожен, дорога на Верхнеудинск открыта. Но победа досталась дорогой ценой. В бою погибли лучшие командиры и лучшие части. Деморализованная и обескровленная армия не могла развить достигнутого успеха. В результате только небольшая группа бойцов с одним бронепоездом вышла из окружения. Остальные либо ушли в тайгу, либо сдались в плен у разъезда Тимлюй. Всех, кто сдался в плен, белогвардейцы расстреляли на берегу Байкала.
Так прекратил свое существование Прибайкальский фронт.
Когда Лазо был назначен командующим, фронта фактически уже не существовало. Верхнеудинск пал, и на восток отходили разрозненные и совершенно небоеспособные группы красногвардейцев. На них охотились, как на зверей, семейские кулаки и бурятские нойоны, а в казачьих станицах уже создавались белоповстанческие дружины.
Прибыв на станцию Хилок и выяснив положение, Лазо понял, что нечего и думать отстоять Забайкалье. Можно было только замедлить продвижение противника и дать возможность эвакуировать из Читы советские учреждения и сотни раненых красногвардейцев.
Для этой цели Лазо спешно организовал команду подрывников из шахтеров и матросов и начал взрывать все мосты за своим бронепоездом.
Спешившие на фронт аргунцы увиделись с Лазо на станции Мозгон. Когда Тимофей Косых и Роман пришли к нему, он встретил их угрюмый и озабоченный. Лицо его заметно осунулось, под глазами лежали синие тени.
– Что так худо выглядишь, товарищ Лазо? Уж не болен ли ты?
– Да, товарищ Косых, болен, – ожесточенно произнес Лазо. – Болен оттого, что на этот раз мне не выполнить возложенной на меня задачи. Слишком поздно послали меня сюда. Понадеялись на Синеусова, миндальничали с анархистами – и в результате все погибло. Бронепоезд да команда подрывников – это все, чем я располагаю. Третий день взрываем мосты и отходим, отбиваясь от кавалерийских частей противника. Утешает только мысль, что это частное поражение, а не всеобщий разгром. Советская власть за Уралом жива и будет жить. Рано или поздно, но Сибирь снова станет советской!
Аргунцев Лазо решил отправить назад. Спасти положение они не могли, а в случае боя их эшелон стал бы только мешать маневрам бронепоезда. Обратно они тронулись через два часа.
В предгорьях Яблонового хребта путь перед ними оказался разобранным, и на нем устроен большой завал из поваленных деревьев. Когда эшелон остановился, с ближайшей скалы открыли по нему оружейный огонь. Аргунцы повыскакивали из теплушек, развернулись в цепь, залегли. Обстреляв скалу из двух пулеметов и винтовок, пошли в обход. Только поднялись из высокой травы, как у Романа раздробило пулей ложе винтовки. Два казака были ранены, и один убит. Невидимый противник бил на выбор из-за камней и деревьев. Пришлось отступить к эшелону и дожидаться бронепоезда Лазо.
Бронепоезд подошел на закате. Под прикрытием двух его орудий казаки разобрали завал, а подрывники восстановили путь. Лазо все время находился вместе с ними, и, видя его знакомую фигуру с биноклем на груди и револьвером в руках, подрывники работали, не прячась от пуль.
Когда поехали дальше, дорогу преградил горящий мост. Тушили и исправляли его под обстрелом белых. Лазо снова находился среди работающих, спокойный, ничего не упускающий из виду.
