Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

к разрушению, а то и преступлению, если совесть заменяется сиюминутной необходимостью. Умозрительной политической идеей или жаждой личного обогащения – разницы нет. Как то, так и другое направлено против общества, почему между идейным бомбистом и безыдейным разбойником я и не усматриваю никакой принципиальной разницы.

– Цель оправдывает средства, – проворчал Хомяков. – Лозунг Игнатия Лойолы, если не ошибаюсь.

– Невозможно достигнуть благородной цели преступными средствами, тут я с Василием Ивановичем полностью согласен, – заметил Викентий Корнелиевич. – Поэтому и Робин Гуд есть всего-навсего протест против догматического германского орднунга, выраженный в романтической легенде.

– Вот как? – усмехнулся Роман Трифонович. – А я-то, наивный, предполагал в его образе вопль о справедливости.

– Экспроприация не может быть справедливой хотя бы потому, что любая форма насилия несправедлива изначально, – сказал Вологодов. – Общество, которое откажется от этого постулата, рано или поздно захлебнется в разгуле преступности. И прежде всего в воровстве, поскольку воровство – простейший и доступнейший способ экспроприации. К тому же не требующий знания французского языка.

– Вряд ли возможно столь безнравственное общество, – сказал Василий. – Здравый инстинкт народного самосохранения его попросту отринет.

– Стало быть, ты восчувствовал недостаточность веры, Вася, коли уповаешь на инстинкт, – усмехнулся Хомяков.

– Этот инстинкт воспитала вера во Христа, Роман. И тому гипотетическому обществу, о котором в предположительном смысле упомянул Викентий Корнелиевич, придется столкнуться с государственно-православной русской церковью. А она этого не допустит.

– С помощью креста и молитвы?

– С помощью миллионов верующих, и прежде всего – крестьянства. А крестьянство – это вся Русь, Роман. Вся Русь с ее могучими, по сути средневековыми, традициями.

В гостиную, где за беседой коротали время мужчины, заглянула Варя.

– Наденька практически проспала весь день. Даже когда мы с Грапой кормили ее, она не открыла глаз. И не отвечала ни слова. Причем на самые простые вопросы.

– Что говорит Степан Петрович?

– Все то же: к физическому состоянию у него претензий нет. – Варя вздохнула. – В конце концов я уговорила его выписать Наденьку домой в начале следующей недели.

– Вот это правильно, – оживился Роман Трифонович. – Дома и стены помогают.

– Конечно, Авраамий Ильич будет ее наблюдать и дома, но… – Варвара как-то очень растерянно пожала плечами и беспомощно улыбнулась. – Что же мне делать, господа, посоветуйте. Может быть, попробовать гипноз?

– Не убежден, – тихо сказал Викентий Корнелиевич. – Форма Надежды Ивановны прекрасна, а душа… Душу гипнозом не вылечишь, Варвара Ивановна.

– Душа… – вздохнул Василий и замолчал. Все ждали его слов, но их не последовало.

– С вашего позволения, господа, я вас оставлю до обеда, – сказала Варя и вышла.

Вопрос о совести, который так беспокоил Романа Трифоновича после утреннего разговора с Каляевым, не всплывал более, потонув в длинных разговорах о Руси и России, о будущем, о грядущем столетии. Что и говорить, любила русская интеллигенция со вкусом потолковать о судьбах отечества…

4

К обеду подоспел Николай.

– Вася!.. – Он долго тискал брата, хлопал по плечам, обнимал и целовал и даже почему-то потрепал за бороду. – Ну, рад я, как я рад, что ты приехал. К нам заглянешь?

– Когда же, Коля? Сегодня Варя не пустит, завтра – сам знаешь, а следующим днем мне уезжать. Со Львом Николаевичем условлено, никак не могу отложить. Ты уж прости меня и Анне Михайловне извинения мои передай вместе с сердечным поклоном.

– А заодно скажи, чтобы готовила пир на весь мир, – улыбнулась Варвара.

– Это по какому же поводу?

– Слух прошел, что ее супруга, некоего капитана Николая Олексина, государь изволил пожаловать орденом Святого Владимира четвертой степени.

– Кто это тебе сказал?

– Наш семейный генерал.

– Вот в чем дело, оказывается… – Николай неожиданно рассмеялся. – Теперь мне все ясно.

– Что тебе ясно, Коля? – спросил Хомяков. – Что Федор тебе протежирует?

– Ну и память у первых дворян России, – удивленно протянул капитан, словно не расслышав вопроса.

– Что ты загадками заговорил вдруг? – проворчал Роман Трифонович. – Каких первых дворян?

– Романовых, естественно. – Николай озадаченно покрутил головой. – Утром я по долгу службы на Петербургском шоссе оказался: получил приказ сопровождать фуры с коронационными подарками из Петровского путевого дворца в Кремль. Вроде почетного эскорта. Стою с полуэскадроном, жду, когда фуры погрузят. Вдруг на шоссе – шум, крики. «Князь Ходынский!..» и – далее непереводимо. И подлетает ко мне на коне полицейский полковник Руднев, как потом выяснилось. «Приказываю немедленно обеспечить проезд во дворец для Его Высочества великого князя Сергея Александровича!» Я ему сердечно объясняю, что, во-первых, приказывать мне могут только три человека во всей России: либо мой непосредственный начальник, либо военный министр, либо сам государь. Во-вторых, я нахожусь здесь со вполне определенной задачей, и в-третьих, полицейские обязанности как-то не совсем гармонируют с моей офицерской честью. Тут полковник покрывается пятнами и начинает повышать тон, а я начинаю демонстративно стаскивать с руки перчатку. Он выпаливает коронную фразу: «Я буду жаловаться!» – и ретируется. Такова, в общих чертах, завязка.

– И что же было далее? – В глазах Вологодова появился неподдельный интерес.

– А далее генерал-губернатор Москвы поворачивает назад, полицейский полковник Руднев глотает пыль, следуя за его коляской, а толпа вдогонку орет «Князь Ходынский!..» с соответствующими толпе эпитетами. Затем я спокойно сопровождаю фуры с подарками в Кремль, где меня уже поджидает дежурный адъютант Его Высочества с приказом немедленно пожаловать. Еду, проводят в кабинет. Успеваю заметить, что великий князь в великом гневе, но четко и ясно рапортую, что-де капитан Олексин прибыл по вашему повелению… «Ах это ты, Олексин? – вдруг приятно удивляется Его Высочество. – Хорошо послужил во время народного гулянья. А также впоследствии. Молодец!» С тем мы и расстаемся, ко взаимному удовольствию. – Николай громко расхохотался: он был смешлив и всегда смеялся с наслаждением. – Ну и память у них! Кабы Федор не порадел своевременно, мчаться бы мне в очередной гарнизон со всем семейством.

– А мы все Федором недовольны, – вздохнула Варвара.

– Одно доброе дело доброты не посеет, – по-прежнему непримиримо проворчал Хомяков.

– Нехорошо ты сказал, Роман. – Василий укоризненно покачал головой. – Если бы Федора просили об этом и он сделал, и тогда бы спасибо ему. А когда добро – по велению души да втайне творится – это поступок достойный. Слова добро не сеют, а поступок – даже один – сеет. И хвала сеятелю.

Вошел Зализо:

– Василий Иванович Немирович-Данченко.

И отступил, пропуская корреспондента, одетого по-дорожному, что сразу всем бросилось в глаза.

– Добрый вечер, господа. Попрощаться зашел буквально на минуту, даже извозчика не отпустил… – Немирович-Данченко замолчал, заулыбался, шагнул, протянув обе руки: – Василий Иванович! Тезка ты мой двойной!.. Ну, здравствуй, дорогой, здравствуй.

Они троекратно поцеловались, путаясь бородами.

– Как всегда – в суете? – спросил Василий.

– Извини уж, – развел руками журналист. –