Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Петрович Бородин
Сухой и длинный, всех выше ростом, Тимур хромал, высоко вскидываясь, словно среди пеших спутников скакал, подпрыгивая в невидимом седле.
Он пошел напрямик сквозь темноту; ему светили факелами, но он не смотрел под ноги, видя перед собой лишь пламя костра, где уже заметили его приближенье и замерли.
Пленник лежал с закрученными назад руками. Временами он раскрывал рот и, глубоко вздохнув, снова плотно сжимал тонкие губы. Большие темные глаза, казавшиеся заплаканными из-за воспаленных век, строго поглядывали то на одного, то на другого из явившихся с Тимуром. Сам Тимур не привлек внимания пленника, может быть, потому, что очень уж бедно выглядел Тимур рядом с приближенными, блиставшими в свете костра то белой, изукрашенной золотом рукояткой кинжала, то дамасской саблей, то позолоченным панцирем. На Тимуре никакого оружия не было – только нагайка свисала с левой руки.
К Тимуру от костра вышел внук, Султан-Хусейн; это его воины несли караул на дневном походе, они и захватили пленника; поэтому, считая пленника своей добычей, Султан-Хусейн сам ждал Тимура, чтобы щегольнуть перед дедом своей исполнительностью, своей добычей, своей удачей.
Небольшой ростом, верткий, он глядел дерзкими, красными и словно крутящимися быстрыми глазами то в бороду деда, то на его сподвижников; стоял, опустив одно плечо, как бы наготове принять чей-то удар, ударить ли кого-то.
– Что он говорит? – спросил Тимур о пленнике.
– Всячески спрашивали – молчит! – ответил Султан-Хусейн и брезгливо сплюнул.
– А может, плохо спрашивали?
Султан-Хусейн передернул плечами от обиды и от досады:
– Едва ли плохо. Только ломать не стали, ждали вас.
Пленник молчал, пока его везли, перевьючивая с уставших лошадей на свежих, пока спрашивали здесь. Он молчал, лишь время от времени широко раскрывая рот, словно выкинутая на песок рыба, чтобы, как глоток свежей воды, глотнуть воздуха. И снова отводил глаза от вопрошавших и сжимал рот, как бы ни спрашивали, как бы ни понуждали, как бы ни мучили.
– Поставьте-ка его, я сам спрошу.
Пленника поставили. Ему было трудно держаться на ногах, и воин, пленивший его, поддержал его под локоть.
Спокойно и как бы увещевая, Тимур спросил:
– Язык, что ль, отнялся?
Пленник теперь, когда его поставили, повел вокруг глазами и впервые сказал:
– Ночь уже.
Это были его первые слова за весь этот день.
– Вот и скажи – кто дым пускал?
– Люди.
– Какие такие?
– Своей земли хозяева.
«Почему он прежде молчал, а вдруг заговорил?» – подумал Тимур.
Султан-Хусейн побледнел от досады, что, промолчав при всех прежних расспросах, этот негодяй отвечает деду. Теперь дед подумает, что прежде не сумели допросить!
– А сколько у тебя своей земли?
– У меня своей нет.
– А говоришь «хозяева»!
– Здешние люди здешней земли хозяева.
– А, ты вон о чем! Кызылбаш?
– Нет, адыгей. Адыгей.
– И как тебя звать?
– Хатута.
– А заодно с тобой тож адыгей?
– Здешние люди.
– Кызылбаши?
– Азербайджанцы.
«Почему он начал говорить?..» – напряженно думал Тимур, рассеянно спрашивая Хатуту:
– Азербайджанцы? А чего ж ты с ними спутался?
– Мы заодно.
– Кто это?
– Здешние люди.
Тимуру не понравился столь прямой, почти вызывающий ответ. Повелитель с трудом сумел сдержать себя от гнева и по-прежнему спокойно, как бы попрекая, кивнул:
– Вон оно что! Свою землю берегут от меня.
И вдруг подумал:
«А ведь и Шахрух тоже! Так же вот – землю, которую я ему дал, от меня прячет, от меня бережет. Затем и письмо послал, прикинуться послушным, мне глаза отвести. А с его согласия, в согласии с ним, его змея своих прихвостней на место моих людей повсюду натыкала. По всей той земле, что я ему поручил блюсти, они со своей царевной своих слуг заместо моих ставят! Вот оно что! И сей сынок от меня отпасть хочет. Не как Мираншах – не дуром, а потихоньку, неприметно, с наипочтительнейшими поклонами обособиться от меня; затем и пишет так: я, мол, ведать не ведаю, что повелитель в походе; отцовых дел не касаюсь, куда посажен, там тихо сижу, до остального мне дела нет! Вот оно что! Ну что ж…»
– Выходит, я землю беру, а хозяева у нее остаются прежние… Какие хозяева!
Пленник не понял этих слов, но не переспрашивать же этого старика, в словах которого не было ни гнева, ни пренебрежения.
В Тимуре закипал гнев на сына, на Шахруха, и этот хилый, полуживой пленник уже меньше занимал Тимура. Расспросить его надо было, но окружающих удивляла и снисходительность к пленнику, и рассеянность Тимура.
– У меня своей земли тут нет! – повторил Хатута.
– Чужую, значит, пахал?
– Не пахал. Я сперва овец пас, а тем летом рыбу ловил. Рыбу ловили на базар, до самого нашествия ловили.
– Где?
– Неподалеку тут, под Ганджой. На Куре.
– Осетров?
– Лавливали.
– Разве адыгеи рыбу ловят?
– Когда баранов нет, а есть надо.
«Почему он разговорился?» – не мог понять Тимур, дивясь, с какой охотой и как доверчиво отвечает этот измолчавшийся мальчик.
– Сколько вас там, хозяев?
– Откуда мне знать?
– Берегись. Тебя заставят вспомнить.
– Если бы ты был самим великим падишахом, как заставишь? Как я скажу, когда не знаю?
– А кто был другой с тобой?
– Рыбак.
– Еще кто с вами?
– Все люди своей земли.
– А с этим… С этим рыбаком кто был еще?
– Нас двое с ним. Нас у него восемь человек рыбачило, а когда он собрался в горы, одного меня взял.
– Тебе одному доверял?
– Да нет – я был пастухом, легче хожу по горам.
– А что он говорил, когда тебя звал?
– Говорил: надо старое сено сжечь. Чтоб мышиные гнезда не расплодились. Мы зажгли, он говорит: «А теперь бежим, они нас загрызут за эти гнезда».
– Почему ты молчал, когда тебя спрашивали?
– Лень было говорить. Спать хотелось. Мы всю ночь на эту гору лезли.
– Врешь! Небось целую ночь просидели на горе, поджидали, на дорогу поглядывали. А?
– Я не говорил, что мы прошлой ночью туда лезли. В другую ночь лезли. А прошлую ночь сидели в шалаше, на дорогу глядели. Это верно, глядели в долину. Сверху далеко видно. Да больно уж холодно там ночью. Разве заснешь? А потом меня везли, днем не давали поспать. Вот я и молчал.
– Врешь! Не потому молчал.
– А что мне отвечать? Они тоже спрашивали, сколько нас. А что попусту отвечать, когда они сами видели: нас было двое.
– А на других горах?
– Я тех не видел. Те далеко
