Михаил Садовяну - Братья Ждер

Он распахнул свою рваную одежду, обнажив широкую волосатую грудь.

— А как же мне смотреть на тебя, Гоголя? — ледяным тоном спросил Ждер.

Разбойник поглядел на него со страхом.

— Разве ты хоть когда-нибудь сделал для меня доброе дело? — продолжал Ионуц. — Разве слова твои были правдивы? И разве поступки твои не были такими же вероломными, как и слова? Ибо у вас, степных бродяг, один закон: хитрить и грабить.

— Возьми мою жизнь… — продолжал стенать атаман, а сам, прищуривая глаза, пристально глядел на Ждера.

— Что хорошего ты сделал в своей жизни, Гоголя, чтобы просить столь легкой смерти? Для такого лихого вора, как ты, она была бы желанным концом, — ведь тогда все твои грехи я взвалил бы на себя, а ты налегке отправился бы на тот свет. Нет, справедливости ради ты должен сгнить здесь, в унижении и позоре. Может, через решетку окна увидишь ты в кои веки полет свободной птицы и сердце твое дрогнет. Вот это и будет для тебя самой страшной карой.

— Но какое же проклятое дело совершил я, честной конюший Ионуц, чтоб погибнуть здесь, как подлый убийца? Всю жизнь у меня в руках была не мотыга, а сабля. Я держал меч в руках, чтобы не носить на ногах цепи. После того как я, по законам казачества, погулял на приволье, я встал под знамена пресветлого господаря Штефана-водэ, дабы заслужить прощение. Когда-то я провинился перед твоею милостью и перед родителем твоим, но тогда я не знал тебя и не был связан с вами никакими узами. Нас могли рассудить тогда лишь сила и удача. Вы оказались сильнее и одолели меня. Потом, как и подобает воинам, мы простили друг друга, и теперь вы ничего не можете ставить мне в вину.

— Нет, Гоголя, могу.

Атаман умолк, искоса взглянув на Ждера.

— И ты не спросишь, Гоголя, о какой вине я говорю?

— Нет, спрошу, — неуверенно сказал разбойник.

— Если спросишь — отвечу. Ты поступил на службу к Алексэндрелу-водэ, дабы донести ему на меня и напомнить о тех давно забытых днях, когда обоим нам — Алексэндрелу-водэ и мне — была люба девушка по имени Наста. Нет ничего удивительного, что ты проведал о том, что произошло между Настой и мною. Однако все это было давно, любовь юности как цветок, что утром расцветет, а к вечеру увянет. Наста давно исчезла без следа, и нам надобно молиться за упокой ее души, а не возводить на усопшую клевету. Ты же дал волю языку и рассказал своему хозяину то, что должно было для всех остаться неведомым до Страшного суда. А тогда лишь бог один властен взвесить все хорошее и все плохое, содеянное людьми. Оскорбив память Насты, ты к тому же донес на меня, как на человека, нарушившего клятву, данную своему побратиму. Но ведь ты, Гоголя, старше меня, и тебе ведомо, как преходяща и обманчива любовь на этом свете. Не в ней нужно искать верность побратиму моему Александру-водэ, а в делах, совершенных мною ради него. Делам же этим свидетель сам господь, ибо он был в сердце моем, когда я шел навстречу смерти, готов был жизнь свою отдать ради княжича, брата моего.

Разбойник бил поклоны, стеная:

— Твоя правда, честной конюший. Виноват я. Я не раздумывал над тем, о чем ты говоришь мне. Теперь я вижу, что все это чистая и святая правда, а я согрешил как самый подлый человек. Прости меня, брат во Христе, я признаю свой грех.

Ионуц посмотрел на атамана Гоголю, и произнес:

— Я прощаю тебя.

Вор откинул голову, широко раскрыл глаза, не веря услышанному. Но слова эти были произнесены, и он принялся бить поклоны, даже поцеловал землю в темнице своей. И в то же время настороженный, лихорадочно работавший рассудок подсказывал ему, что радость эта преждевременна. За прощением могут последовать какие-то требования, и, возможно, сделка в конечном счете окажется для него невыгодной.

— Честной конюший, — попытался он умилостивить Ионуца, — тяжки и бессчетны грехи мои; но смею сказать тебе, что я могу бескорыстно совершить и что-то доброе для твоей милости. Позволь заверить тебя, что Алексэндрел-водэ ожесточился не только от того, что узнал от меня. Мой рассказ лишь усилил зависть, которую его светлость всегда питал к тебе. Я понял, что он не находит себе ни сна, ни покоя из-за твоей милости. Я надумал войти к нему в доверие, вот и рассказал ему о том, что стало мне известно, надеясь получить выгоду для себя, горемычного. Но, поверь, он и без моих доносов таил против тебя недобрые замыслы. Они родились у Алексэндрела-водэ еще до того, как мы с Томой Богатом нанялись к нему на службу. Ежели угодно, я скажу все, что видел и слышал. И еще кое-что я понял, и надобно тебе это знать, дабы спасти свою голову.

Ждер на это ответил:

— Мне все это ведомо, но я не боюсь, ибо против вероломных поднимется сам господь. Некоторых терзает страх, ибо они сознают свою беспомощность; я же по-прежнему не знаю боязни — надо мною простерта десница господаря. Ежели бы этого не было, я не пришел бы сюда, чтобы вершить суд над тобою.

— Ты совершил суд надо мной и простил меня, честной конюший, хоть я и не осмеливаюсь поверить в то, что ты хочешь освободить меня из темницы.

— Поверь, Гоголя, ты получишь свободу.

— Какой ценой? — только и осмелился спросить разбойник.

— Платы я не возьму. В назначенный день откроется пред тобой эта дверь, за ней — другая. Страж с саблей выведет тебя на свет и скажет: «Милостью господаря ты, атаман Гоголя, свободен».

— Кто же назначит сей день?

— Преосвященный Амфилохие.

Гоголя вскочил со своего соломенного ложа и сделал два шага к полосе света, струившегося из окошка, потом резко повернулся к Ждеру и со слезами на глазах молвил:

— Честной конюший, не играй ты со мною, как кошка с мышью. Назови цену освобождения моего. Именем создателя, ради спасения души твоей молю, не мучай меня. И опусти кинжал, что зажат в твоей руке.

— Именем бога, Гоголя, говорю тебе: не нужна мне никакая плата. Не падай на колени, не стенай, не придвигайся ко мне. Слушай и вникай. Как поступить его светлости с тобой? Я беседовал с преосвященным Амфилохие и спросил его: что делать с таким ненадежным человеком, как Гоголя? Всяк крестится, не всяк молится. Сдается мне, что Гоголя бьет поклоны, но страха божьего не ведает. Человек он ничтожный, неверный.

— Это так, твоя милость, всю-то жизнь я хотел искупить свои грехи и все не мог, ибо тотчас совершал другие.

— Так вот, Гоголя, отправляйся туда, откуда ты пришел. Допустим даже, что князь, позабыв твою вину, поручит тебе сослужить ему службу, а за нее дарует прощение и пожалует столько скота из стад своих, что и не счесть, и земли столько, что взором не окинуть… Что толку! Нет в тебе постоянства. А его светлость Штефан- водэ требует от своих служителей наипаче всего верности. Может статься, ты отправишься совершить что-то с добрым намерением, но подует ветер и унесет тебя в другую сторону. Хочу спросить тебя, Гоголя, вот о чем: мог бы ты, будучи на свободе, направиться в те края, где ты уже был?

— Могу. И никто не помешает мне, готов поклясться.

— А что стоит твоя клятва, Гоголя?

— Хочешь верь, хочешь не верь, но я — то исполню, что мне повелят; пусть люди увидят, каким молодцом был на этом свете Григорий Гоголя!

Ждер молча смотрел на разбойника. Тот стоял, освещенный светом, пробивавшимся в окно. Бледные его губы дрожали, глаза под крутым лбом широко раскрылись, загорелись.

— Что я должен сделать? Что я должен сделать? — спрашивал он шепотом.

Ждер, продолжая наблюдать за ним, решил, что достаточно подчинил его своей воле.

— Атаман Гоголя, — сказал он наконец, — я ничего не могу тебе ответить, ибо мне неизвестны замыслы господаря. О них знает отец Амфилохие. Из своих бесед с архимандритом я уразумел, что князю нужен надежный человек, который отправился бы в Брэилу. Он остановил было свой выбор на мне, ибо доволен моею службой. Однако обо мне есть иные намерения, так что я могу предоставить кому-нибудь другому возможность принести в Брэиле пользу нашему повелителю. Слушай, что я скажу, Гоголя, слушай внимательно.

В Брэиле прячутся ныне два недруга нашего господаря, одного из коих ты знаешь, ибо он был твоим хозяином. Ежели будет в том нужда, я назову тебе и другого. Много неприятностей доставил господарю боярин Миху. Боярин сей, как тебе ведомо, шел супротив князя в ту пору, когда еще неизвестно было, кто станет повелевать княжеством. Но вот Штефан-водэ утвердился на престоле и теперь, увенчанный славой, стоит против сил антихриста, стало быть, служит господу богу. Все люди увидели и поняли это, даже люди без веры — грабители и воры; лишь один боярин Миху не понимает этого и продолжает враждовать с князем, а вместе с ним и некоторые валашские бояре, — те, что ищут выгоды себе у неверных. Господарю нужен Миху, чтобы совершить над ним суд. Ему надобен и другой боярин, который тоже сейчас в Брэиле. Кое-кому это может показаться слишком трудным делом. Но тот, кто может схватить за шиворот одного, сможет поймать и другого и бросить обоих к ногам господаря в час, когда тот, сидя верхом на коне, отдает служителям приказы.