Избранные произведения - Лайош Мештерхази

между половицами, как по рельсам, и натыкается на ножку кровати.

Стальной шарик: «Генерал».

И за ним из кармана, через дырку, проделанную карандашом и расширенную «генералом», падает, сыплется множество — десять, двадцать… наверное, целых пятьдесят — глиняных шариков. Фери и Яни испуганно подтягивают ноги. Шанди торопливо, сконфуженно нагибается, собирает с полу, из-под кровати…

А Стрикобраз молчит. Сидит не шевелясь, молчит и смотрит.

Вот Шанди добрался и до «генерала»; подхватывает его, словно раскаленный уголек, и сует вместе с остальными в другой, непродырявленный, карман.

— Так вы в шарики играли!..

Яни тихо выходит в кухню. Осенью у них будет квартира с ванной комнатой, с углубленной ванной… Останавливается у потрескавшейся, потемневшей раковины. «Тетенька, можно здесь умыться?»

Как ни старается Яни не прислушиваться, все равно слышит каждое слово, доносящееся из комнаты. Стрикобраз кричит и еще больше, чем всегда, проглатывает слова: «С сопляками разве можно… Эти Береки… С маменькиными сынками на Пограничную…»

А Шанди налетает на него, как петух: «Неправда это все! Береки ни слова не сказали за всю дорогу и, когда домой шли, даже не пикнули. А мы вон как мчались!.. Ты начал в шары играть, ты первый. И в паровозы тоже ты, — Шанди даже расплакался. — С тобой что можно сделать? Только в шарики играть. С тобой никакой той стороны не увидишь…» Ревет Шанди, будто его побили.

Молча, опустив голову, спускаются ребята по бесконечно длинной, темной лестнице. Шлепают по ступеням тапки. «И погода хорошая была, ясная… — Бормочет себе под нос Фери, отыскивая впотьмах ручку двери. — Два Дуная…» И тяжело вздыхает.

Стрикобразу хочется стать совсем маленьким, незаметным — как Шанди, или даже еще меньше. На улице он ковыляет вслед за приятелем, то и дело натыкаясь на него. Голос его тих, почти подобострастен.

— Шервадац, пошли в кино! Посмотрим картину. Говорят, картина во! Все время дерутся…

Шанди молчит. Только тапочки шлепают по тротуару да где-то далеко, на заводском дворе, сгружают железо.

— Шервадац! Отдай мне «генерала»… За пятьдесят шариков.

— Нет! — почти кричит Шанди. И пытается отогнать упрямую, навязчивую картину: как они выходят из-под навеса, усталые, измочаленные борьбой за «генерала», — а солнце уже село, и гора возвышается почти над их головами, мрачная, тяжелая. Отсюда она кажется еще огромнее, чем с того берега. Огромнее и страшнее. В небе видны маленькие облачка с розовыми краями. А на той стороне горы — светит солнце…

— Шервадац! Хочешь, я тебе книгу отдам про космос…

Шанди молчит.

— Шервадац! И в кино тебе билет куплю. На вечерний сеанс…

Маленький Шанди лишь плотнее сжимает упрямый, узкий рот. Молчит. В эту минуту в нем рождается решение: шарики он отдаст братьям Берекам, все до одного, и «генерала» тоже. А Стрикобраз потом пусть у них отыгрывает, если хочет. Пусть поиграет с малышами, раз ему шарики нужны!..

И ему уже почти весело от этого жестокого, но справедливого решения. Но стыд все еще гложет его, и гложет тревога: «Что ж, и это лето будет, как остальные?…»

Ужин готов. Мать приносит его в комнату. На ней белый передник, в зрачках отражается мягкий свет завешенной лампы. Рука ее ложится Лаци на лоб.

— Ну что я сказала? Опять у тебя жар… Что с тобой? Ты плачешь? Лаци! Горло опять болит?

— Да не плачу я… — Но слезы так и льются из глаз, он глотает их, глотает и не может проглотить — настолько распухло горло. И шепчет слабым, хриплым голосом: — Очень болит…

РЕКВИЕМ ПО ВЫДАЮЩЕМУСЯ ТАЛАНТУ

Жизнь дается человеку всего-навсего одна. И никаких тебе пробных попыток — изворачивайся, как знаешь, чтобы прожить ее, единственную, наилучшим образом. Даже не по себе становится, как подумаешь!

Да еще наука окончательно лишила нас пусть слабенькой, а все же надежды на переселение душ. Вот и пытаешься как-нибудь набраться ума-разума, приглядываясь к жизни других людей, сотоварищей наших или предшественников в земной юдоли. Ну, и уповаешь на литературу: авось она поможет тебе приумножить собственный крохотный опыт.

Все это, конечно, так! Только вот какая штука: скажем, в преферанс играют тридцатью картами, плюс две в прикупе. И как вы думаете, сколько времени должны играть, используя свое полное рабочее время, трое опытных и быстрых преферансистов, пока какая-нибудь партия не повторится карта в карту? Не трудитесь гадать, специалисты уже высчитали. Примерно двадцать пять миллиардов лет! В каких-то тридцати двух картах содержится две тысячи семьсот пятьдесят три биллиона игровых вариантов. А теперь подумайте о человеческой жизни: ведь в ней число всяких внутренних и внешних обстоятельств не тридцать, а куда больше. Потом, если из тридцати двух карт каждая имеет свою масть, свой ранг и свое значение, то жизненные обстоятельства куда более неопределенны, порой неуловимы. И партнеров здесь побольше, и число их отнюдь не одинаково. А уж правила, мало того, что они невероятно сложны, так еще и постоянно меняются.

Короче говоря, если у вас есть хоть отдаленное представление о теории комбинаций, вы легко поймете: будь я сколь угодно мудрым и ученым, все равно меня следовало бы назвать последним мошенником, обманщиком, шарлатаном, если бы я вознамерился порекомендовать кому-нибудь историю, рассказанную ниже, как поучительный и достойный подражания пример.

История эта, словно выхваченная из тьмы прошлого ярким лучом света, ожила в моей памяти, когда я минувшим воскресеньем бродил по Фаркашрету и наткнулся на могилу Отто Сучека.

Фаркашретское кладбище считается в Будапеште приличным местом. Один-два участка здесь, как мне любезно сообщили в Городском похоронном бюро, оставлены для знаменитых людей, великих деятелей науки, культуры и так далее. Словом, эти участки носят почти такой же характер, как Керепешское кладбище-пантеон. Правда, в остальном Фаркашрет — кладбище как кладбище. Кому случится умереть в Буде, того везут на Фаркашрет. Как покойников из Пешта — в Ракошкерестур. Скажете, это все-таки не одно и то же? Что ж, ведь и жизнь в Пеште или в Буде — не одно и то же. И ходить в день поминовения усопших на Фаркашрет или в Керестур — опять же не одно и то же. А что до покойников, так им, конечно, все равно.

Отто Сучек похоронен в глубине кладбища, далеко за «пантеоном»; умер он в Буде, вот и попал сюда. Могила его тем не менее не хуже иных: надгробная плита черного мрамора с маленькими урнами по краям, веточки самшита. На плите золотом буквы: «Д-р инж. Отто Селени». И — даты рождения и смерти. Вот и все.