Отчий край - Константин Федорович Седых
– Значит, меня определенно стукнут? – спросил, зло усмехаясь, Каргин и сунул руку за пазуху. У Егора перекосило от страха рот, а Лука спокойно разглагольствовал:
– Конечно стукнут. Я вот теперь отошел. И пока я трезвый, ты меня можешь не бояться. Не убью. А вот когда выпью – не поручусь за себя. Власти могут тебя и помиловать, у нас ведь ДВР. В городах, говорят, даже купцам и фабрикантам ничего плохого не делают.
– Им, что же, разрешают торговать и хозяйничать?
– Разрешают. Куда же денешься, раз у нас «буфер». Живут пока вольготно…
В комнату стремительно вошел Семен, одетый в синие галифе и зеленую стеганку, с наганом на боку. Каргин и Большак вскочили на ноги, бросили руки по швам.
– Ну, с чем пожаловали, господа белобандиты? – глянул он на Каргина пристально и зло.
– С покорной головой явились.
– Сейчас отправлю вас в Завод. Пусть что хотят, то и делают с вами. Только мы о вас доброго слова не скажем. Понятно?
– Понятно, – вздохнул Каргин. – Хорошего я для себя и не жду. А появился я здесь из-за тебя. Иначе бы жил и жил за границей.
– Из-за меня? Это отчего же?
– Нам приказали тебя убить. А мы с Егором сказали себе, что лучше сами пропадем, а тебя убивать и не подумаем.
– Ну спасибо! – усмехнулся Семен. – А чем вы докажете, что вас меня убить послали?
– Доказать, Семен, это просто. В Услонском лесу мы Кузьку Полякова пристрелили. Он был с нами и хотел во что бы то ни стало с тобой разделаться. Не убей мы его, он бы нас зарубил.
– Кому же это понадобилось убивать меня?
– Союзу казаков Дальнего Востока. Слыхал о таком?
– Слыхал, как же… Ну так вот что. Ни единому вашему слову я не верю, этим меня не купите. Знаю я вас, благородных. Наговорите с три короба, а только не разжалобите, не задобрите. Ученые мы теперь… Лука! Садись, брат, на коня да кликни с десяток партизан. Поедем смотреть, где они унгерновца своротили.
Лука ушел. В сельревкоме остались Семен с Ганькой и Каргин с Большаком. Семен старался не глядеть на них и не разговаривать. Ни одного доброго чувства не шевельнулось у него к Каргину. Он ему не верил и по-прежнему считал врагом.
Когда Семен, повернувшись к нему спиной, рылся в шкафу с делами, Каргин долго наблюдал за ним, потом окликнул:
– Семен!
– Ну что еще?
– Возьми у меня револьвер. – И он подал ему рукояткой вперед свой наган. – Обыскать меня Лука с Ганькой забыли, и сам я про него забыл. Теперь вот вспомнил. Бери.
Семен молча взял у него револьвер, проверил, заряжен ли, и сунул его к себе в карман. Заложив левую руку за ремень, которым был подпоясан, он походил по комнате, потом уселся на подоконник.
– Никак я не думал, что ты одним из первых домой пожалуешь. На что же ты надеялся?
– Ни на что не надеялся. Просто оказался в таком переплете, что ничего другого не оставалось, – ответил Каргин и принялся было рассказывать про Кайгородова, но Семен оборвал его:
– Расскажешь все начальнику госполитохраны. Мне тебя слушать сейчас некогда, вон уже партизаны едут.
Когда партизаны собрались, Семен сказал им:
– Никому не говорите, что Каргин и Большак вернулись. Ты, Ганька, тоже помалкивай. Особенно не распространяйтесь о том, что они Кузьку пришили. Тут еще много дела будет…
В сумерки накрытого брезентом Полякова на телеге привезли в поселок ездившие за ним партизаны. Семен осмотрел его и приказал положить в ледник на бугре за поселком, в котором держали до приезда властей всех, кто кончал с собой или умирал насильственной смертью. К леднику выставили охрану. Потом Каргина и Большака усадили в запряженную парой лошадей телегу и под конвоем Семена и еще четверых партизан повезли в Завод.
За кучера в телеге сидел Лука. Всю дорогу он вязался к своим невольным пассажирам с расспросами и разговорами.
– Помнишь, Каргин, как мы вам всыпали в Горном Зерентуе? – спрашивал он. – Вы ведь тогда от нас в одних кальсонах драпали.
– Было и такое, – нехотя согласился Каргин, а Егор охотно подтвердил:
– Я, как есть в одних подштанниках, десять верст удирал. Сунул ноги в валенки и – на коня. Хорошо, что большого мороза не было, а то бы обморозился.
– Да, побегали вы от нас, – удовлетворенно констатировал Лука. – Трусы вы оказались отменные. Что, Каргин, молчишь? Нечем крыть?
– Оно ведь и по-другому бывало. Случалось, и вы от нас без штанов удирали. Вспомни-ка про Солонцы!..
– Гляди ты, что вспомнил! Солонцы… Там, верно, получилась паника. Врасплох вы на нас насели… А как вы в бакалейках-то жили? Однако и погуляли же. Вина там хоть залейся. Эх, мне бы туда на недельку закатиться. Так бы погулял, что и на том свете с удовольствием бы вспомнил… Вы, случайно, вина с собой не захватили?
– У меня два бачка спирту с собой было, – сознался Егор.
– Ну, если все для вас хорошо кончится, мы этот спирт с тобой разопьем. Уж мы за твой счет нарежемся. Только когда подвыпьем, прячься от меня. Это я тебе заранее говорю…
Нагнавший телегу Семен, услыхав слова Луки, строго прикрикнул:
– Прекрати разговоры! Ты не на свадьбу с ними едешь. Нечего язык распускать, в родню к ним набиваться.
– А ты мне не указывай! – огрызнулся Лука. – Я не маленький, сам все знаю. Лишнего не говорю, а молчком ехать совесть не позволяет.
Каргин горько рассмеялся про себя. С Лукой, который хотел его убить и наговорил ему всяких ужасов, чувствовал он себя более просто, чем со сдержанным и непримиримым Семеном, от которого так и разило холодом.
24
Утром Каргина повели на допрос к начальнику уездной госполитохраны. Он знал, куда его ведут, но не подозревал, что там предстоит ему встреча, которой он так боялся с первых же дней революции.
Войдя в просторный, залитый утренним солнцем кабинет, он увидел на фоне раскрытого настежь большого окна человека с тяжелым взглядом, с многочисленными складками на широком мрачном лице. Он стоял за массивным письменным столом, прямой и неподвижный, с крепко стиснутыми зубами. На рукавах его защитного френча были нашиты красно-синие ромбы.
«Ух и суровый! – подумал Каргин. – Так и сверлит глазами. Сразу видно, что камень, а не человек. Хорошо, что не всё знает про меня…»
Вдруг громкий и возбужденный возглас этого незнакомого человека заставил Каргина сначала вздрогнуть, а затем похолодеть.
– Черт побери!.. Что
