Избранные произведения - Лайош Мештерхази

розетки, что даже для антенны отдельная розетка есть, в каждой квартире…»

Эта тема интересовала всех.

— Для антенны? Ты что, сам видел?

— Я не видел еще. Отец видел, когда ордер получал. Он три года уже стахановец. У него три значка. Только он их не носит, все сразу. Носит один.

Ребята помолчали. Потом повернулись к Лаци: что он скажет. Но Лаци тоже молчал. Он смотрел на Пограничную гору, возвышавшуюся над рекой, подобно огромной серой стене. Тогда заговорил толстый Стрикобраз, заговорил, как всегда, торопливо, проглатывая слоги.

— Мой папка тоже стахановцем мог бы быть. Не то что три, а десять раз.

— Почему ж не стал?

Стрикобраз пожал плечами. Щекастое лицо делало его старше остальных.

— Почему? Потому что Феллингер, мастер, зуб на него имеет. Такие ему задания дает, что…

Стрикобраза недавно остригли — чтобы волосы лучше росли. Они у него и росли: от середины лба до шеи голову покрывала густая, рыжеватая, колючая щетина. Похоже было на стриженого ежа. Потому его и прозвали — Стриженый Дикобраз, или коротко — Стрикобраз.

— Мой папка, знаешь, когда еще главным был в профсоюзе, красный флаг нес на демонстрациях, впереди хора? Когда эти еще без штанов бегали.

— Кто — эти?

— Ну эти! Которые теперь учить его хотят. Умники вроде Феллингера!

Снова помолчали. Худой, болезненный Фери сказал:

— И мой отец стахановцем был бы… Да пьет он. — И сплюнул. — Для него пивная — что мать родная.

Ребята посмеялись; вместе с ними смеялся и сам Фери. Потом с серьезным видом добавил:

— Это у него после плена. Мамка говорит, раньше он не пил. — Фери еще раз сплюнул и долго смотрел, как кружится плевок на мелких волнах.

Лаци все не отрывал взгляда от горы. Внезапно он поднял руку. В этот момент краешек солнца скрылся за гребнем.

— Смотрите! На той стороне оно еще светит!

Остальные удивленно глядели на гору. Ведь верно, на той стороне солнце все еще светит…

В последнее время пристрастились они играть в шары. В прошлом году еще, собирая металлолом, обнаружили заброшенный навес. Должно быть, раньше там была какая-то мастерская, может, и станки стояли, судя по бетонному полу. Бетон вполне сохранился, и лучшей площадки для игры трудно было придумать. К тому же здесь никто им не мешал, это была их собственная, отдельная площадка. Конечно, и прежде играли они в шары, но теперь эта игра стала их любимым занятием. Иногда даже зимой прибегали под навес. Хотя зимой, конечно, совсем не то. Пока занятия в школе кончатся, да пообедаешь, да с уроками провозишься — на улице уже темнеет. И навес не так уж близко. И бетон зимой — холодный, долго на нем не простоишь. Но они все же приходили сюда, хоть на полчаса. Пожалуй, даже не столько из-за игры. Ведь сама игра эта стала как бы символом их дружбы, их привязанности друг к другу.

Благодаря игре в шары заработал свой авторитет Шанди. Был он щуплым, почти самым маленьким в классе и на целый год моложе Стрикобраза. Зато в шары играл как никто. Там, на площадке под навесом, пристала к нему и теперешняя кличка. Когда подходила его очередь, он говорил: «Внимание! Сейчас будет бросать Гектор Шервадац!» Так и говорил: Шервадац.[45] И шарик его катился стремительно и попадал куда требовалось… Но как здорово ни играл Шанди, одного он никак не мог достичь — выиграть главный шар Стрикобраза. А шар этот был великолепен: стальной, сверкающий — настоящий шведский подшипник. Величиной с небольшой орех. И назывался он — «генералом». Стрикобразу его дал отец. «Генералом» Стрикобраз играл, а проигрыш платил обыкновенными глиняными шариками. По правилам главный шар можно было отдать последним, когда проиграны все остальные. У Стрикобраза шаров было много, да он еще новые к ним выигрывал, так что в карманах у него всегда лежало штук пятьдесят. Нелегко было за одну игру отыграть все шары, чтобы получить «генерала». У Шанди же главный шар был куда бледнее — из цветного стекла, да еще кривой немного. Очень хотелось Шанди завладеть «генералом»; как-то он тридцать шаров выиграл у Стрикобраза, да ведь тридцать — это все равно тридцать, а не пятьдесят. И так целых полвоскресенья за них бился… Маленьким да кривым шариком и не прицелишься-то как следует… Ну, и то польза, что благодаря шарам стал он Шервадацем. Потому что прежнее его прозвище было — Огрызок. «Огрызок, поди сюда!» «Огрызок, ты что делаешь?» Потом позабыли эту кличку.

Пришел конец зиме. В последнюю неделю марта солнышко так пригревало, такая настала теплынь, что в школу ребята ходили без пальто; в квартирах перестали топить, окна открывали настежь. Наигравшись в шары, ребята шли к Дунаю. Уже тянули к себе вода, солнце, голые пока острова. Вода стояла высоко, мчалась мутная, желтоватая, стремительно уносила плевки. Пограничная гора высилась вдали угрюмым серым массивом; солнце только что село.

— На той стороне еще светит! — подтвердил Шервадац, протыкая карандашом дырку в кармане, чтобы мусор легче высыпался. Мусор набирался от шаров.

— А кто из вас бывал на Пограничной горе? — спросил вдруг Лаци.

Ребята посмотрели на него с удивлением: откуда они могли там быть, не были, конечно. Даже в Обуде не был ни один. Только Яни был, давно когда-то, совсем маленьким, да не помнит ничего; еще неизвестно, точно ли в Обуде он был. В прошлом году все вместе побывали в Чиллеберце[46] на экскурсии, ездили туда по пионерской железной дороге. Где еще? В Медере,[47] на Дагайском пляже, в Зоопарке.

— Седьмой класс был в прошлом году на Пограничной! — крикнул Шанди. — Точно! Седьмой туда на экскурсию ходил!

Лаци даже порозовел от волнения.

— Ну и что они там делали?

— В войну играли.

— Ну и как?

Шанди задумался: что, ну и как?

— Победили фацистов.

Стрикобраз басом прыснул со смеху:

— Хо-х-о-хо, фацистов! Фацисты! Дурак! Не фацисты, а фушисты!

У Шанди засверкали глаза:

— Сам дурак!..

Но тут снова заговорил Лаци, и ссора прекратилась, не начавшись. Лаци был среди них самый умный, лучший ученик в классе. Хотя они никогда между собой не говорили об этом, но все знали: Лаци — вожак.

Он сказал:

— Оттуда, с вершины, видно все, что по ту сторону… А здесь мы только половину мира видим, которая в тени… Пограничная гора — знаете какая высокая! Я смотрел по карте: почти пятьсот метров. В той стороне выше горы нет, только Большой Пилиш, да он далеко. С вершины, наверное, даже