Юрий Тубольцев - Сципион. Социально-исторический роман. Том 2

Но не так дело обстояло с первой грацией. Последние годы Публий жил в душной общественной атмосфере и потому испытывал настоятельную потребность в чистом воздухе. Береника же, как он сразу отметил, олицетворяла именно эту природную стихию — воздух. Теперь он уже рассмотрел ее и убедился, что она не столь уж точно похожа на Виолу в чертах лица и фигуры, но при всем том, эта девушка неизменно ассоциировалась в его представлении с объектом юношеской любви. Он смотрел в светло-карие глаза Береники, и узнавал светло-голубые глаза Виолы, ловил мимолетную ускользающую улыбку Береники, и тут же на образе этой улыбки дорисовывалось лицо Виолы, фиксировал в восприятии характерный жест рабыни, и моментально видел его в исполнении иберийской царицы. Они обе, казалось, представляли собою два лица, два среза, две проекции одного существа более высокого уровня организации, нежели человек, являли две стороны одной и той же космической души. Ему невольно думалось, что если он принесет радость одной из них, то ее же почувствует и вторая, если будет ласкать одну, то доставит наслажденье и другой, что любя эту, будет любить ту. К этому одновременно трагическому и притягательному чувству, соединившему его богатое эмоциями прошлое со скудным настоящим, добавлялась своя особая симпатия к прелестному созданию, в первую же встречу вызвавшему у него ощущение света и чистоты. Девушка, видимо, тоже была неравнодушна к знаменитому человеку, который поразил ее воображение еще в детстве, потому, помимо воли обоих, каждая новая встреча сближала их души.

Все это происходило столь естественно, что Публий заметил свое увлечение лишь тогда, когда Эмилия в предвестии весны снова пожелала навестить римских подруг. В первый миг, узнав о намерении жены, он не только не огорчился, но даже обрадовался, однако тут же сообразил, что она возьмет служанок с собою, и испытал сильнейшую досаду.

Причем эта досада была двойственной: сначала ее вызвала необходимость расстаться с Береникой, а затем — осознание причины первоначальной досады. Он так поразился только что сделанному открытию, что совсем не заметил, как экспрессивно сверлит его взглядом Эмилия, которая даже прищурилась от напряжения.

— Твое состояние улучшилось, и я думаю, что ты вполне сможешь обойтись без меня, — с каким-то вызовом, нервно говорила она. — Впрочем, я оставлю тебе для всевозможных услуг одну из своих любимых рабынь. Какую ты предпочтешь?

Сципиона застал врасплох этот вопрос, и он, злясь на самого себя, грубовато ответил:

— Какая мне разница? Поступай по собственному усмотрению.

— Я оставлю тебе прекрасную Глорию… — с садистским наслаждением нараспев произнесла Эмилия. — Правда, она слишком любит прозрачные ткани, но, я думаю, ты последишь за ее нравственностью и не позволишь ей развращать твоих рабов. Зато она похожа на меня, и тебе, конечно же, будет приятно видеть возродившуюся в ней красоту собственной жены.

— Разве может чья-то красота возродиться в ком-то другом?! — испуганно воскликнул Сципион, задетый за живое.

— А разве нет? — зло переспросила она.

Публий приподнялся на ложе и пристально посмотрел в глаза жены, пытаясь угадать, какими подозрениями вызвано ее недовольство.

«Может быть, я проговорился во сне о Виоле», — подумал он и, немного помолчав, вслух сказал:

— Мы слишком много говорим о мелочах.

— Действительно, пора не говорить, а действовать. Вот я и действую: уезжаю в Рим! — заявила Эмилия таким тоном, словно извещала: «Вот я и бросаюсь с моста в Тибр».

У Публия осталось тяжелое чувство от разговора с Эмилией. Он попытался проанализировать поведение жены и выявить причины ее раздражительности, однако через некоторое время уже думал о Беренике и только о ней. Лишь теперь, перед разлукой, он понял, сколь глубоко она вошла в его жизнь и мало-помалу в самом деле стала необходимой как воздух. Угроза расстаться с нею казалась ему новой болезнью, тогда как беспрерывная череда недугов и так уж затерзала его.

Вдобавок ко всем неприятностям к нему явилась пресловутая «прекрасная Глория».

— Госпожа сказала мне, что я на всю весну остаюсь здесь прислуживать тебе, господин, — сообщила долговязая красавица с радостью спартанской бегуньи, выигравшей состязание.

— Я вне себя от счастья, — в тон ей ответил Сципион.

— Правда? Я тоже! — подхватила она, и лицо ее засветилось гордостью за свой успех точно так же, как тело светилось бесстыдством наготы под мелитскими кружевами.

Окинув взором спутницу предстоящих месяцев, он оценивающе пробежал взглядом по ее изысканно-элегантным формам, чуть-чуть задержался на энергичных линиях четко очерченного зада, на насыщенных жизненной силой бедрах, крепких икрах и небрежно подумал: «А не впасть ли мне с горя в разврат?» — как другой подумал бы: «А не напиться ли мне с горя?» Но тут же он вспомнил о Беренике и с негодованием отверг чудовищную мысль даже как шутку. Тем не менее, взгляд его по инерции все еще шарил под туникой фигуристой рабыни. Невольно сравнивая обозреваемый ландшафт с прелестями Береники, он вдруг поразился различию в своем восприятии этих женщин: здесь он оценивал отдельные формы, более или менее удачно отлитые в мастерской природы, а когда смотрел на плечи, грудь или ноги Береники, то совсем не видел ни плеч, ни груди, ни ног, он видел Ее, она не делилась на части и представала взору в едином образе Любимой, одинаково совершенной во всех своих проявленьях.

Тем временем безукоризненная Глория, перехватив проникающий взгляд Сципиона, истолковала его на свой манер и, приняв томный облик, с чувственным надрывом воскликнула:

— О господин! Скажи, чем я могу угодить тебе!

— Только не тем, чем угождала всем другим господам, — насмешливо ответил Сципион.

Уже готовая пасть на ложе Глория сразу приосанилась, величаво поправила складки ничего не скрывающей материи и, гордо воздев лик, с недоумением посмотрела на Публия.

— Лучше пойди помоги собраться в дорогу госпоже, а то она еще подумает, что ты тут уже угождаешь.

Безукоризненно-холодное лицо осенила тень прозрения.

— Я все поняла, — многозначительно сказала она, — час еще не пробил… С этими устрашающими словами «Вода» отхлынула прочь, и едва не захлебнувшийся Сципион ощутил потребность полной грудью вдохнуть воздух.

Через два дня шумный караван увез Эмилию к столичным радостям, а Сципион загрустил, думая обо всех несчастиях сразу: о неблагодарности сограждан, упадке нравов, болезни сына, об уехавшей, возможно, навсегда Беренике, с которой он даже не попрощался.

Размышляя над столь нежданным чувством к рабыне, он усмотрел суть феномена в том, что эта девушка, благодаря сходству с Виолой, вскрыла в нем залежи созревшей в юности, но так и не реализовавшейся в свое время страсти. Таким образом, Сципиона постигла расплата за долги молодости. Однако это была только одна из причин, а истоки другой заключались в его угнетенном как в моральном, так и в физическом плане состоянии. Жизнь уходила от него, и он невольно судорожно хватался за все ее проявления. А что может быть более ярким проявлением жизни, чем красота? На пороге преждевременной смерти он инстинктивно прибег к наркотическому действию человеческой амброзии и в отчаяньи пригубил кубок любви. Оставалось лишь удивляться, что судьба щедро подарила ему такой уникальный случай. Впрочем, судьба, похоже, все-таки оставалась верной самой себе: случай она предоставила, но тут же его и отобрала.

«Возможно, все это справедливо, — думал Сципион, — долги нужно отдавать вовремя. Не пристало Старости занимать у Юности, а Юности — полагаться на Старость».

Получив такой удручающий итог размышлений, Публий отвел взгляд от потолка, который теснил его душу и напоминал о склепе, повернулся лицом к двери и вдруг увидел Беренику.

«Опять мне Виола мерещится», — устало проворчал он.

— Можно войти, господин? — прозвучал голос, сразу ожививший его.

— Да, конечно, почти испуганно откликнулся он и, предприняв усилие, сел на ложе. — Только не надо называть меня господином. Я разбитый немощью старик, а ты полная сил прелестная девушка. Я даже передвигаться не могу без твоей помощи. Так какой же я тебе господин? Скорее ты — моя госпожа.

— Ты господин. моего сердца.

— С чего бы это? — недоверчиво и даже настороженно удивился он. — Такое положение неестественно.

— Женщины, Публий, бывают всякие, как и мужчины. Обычные — ищут себе и обычное поприще. Им нужны молодые, здоровые и богатые мужчины, под которыми они могли бы удобно устроиться и провести свой век с наименьшими трудами и заботами. Но есть женщины, стремящиеся не пристраиваться к чужой жизни, а создавать жизнь собственными силами и талантами. Таким мало сиять бледным отраженным светом, они хотят быть светилом.