Распознавания - Уильям Томас Гэддис
— Босой на столь обширной земле, за любовь или за деньги.
— Черт подери, мальчик мой. Черт подери…
— Без любви?
— А я влюбляюсь в парикмахера, когда стригусь? Черт подери, мальчик мой.
— Преподобный Гилберт Салливан…
— Черт подери преподобного Гилберта Салливана!
— Именно.
Ректалл Браун начинает отворачиваться; его поворот примечателен скоростью, взаимодействие мышц происходит раньше, чем глаза находят причину. Но все же находят; как и голос. — Поставь эту чертову бутылку и сядь.
— Преграда работе действительности. Ах, Браун-Браун, все дочери были у тебя красавицы. Но самая младшая{192}…
— Тебе хоть перепадает от Эсме?
— Остается вопрос с русалами.
— Сядь. Сейчас мы оба сядем и все решим. Это он забил тебе голову всякой хренотенью?
— Я слышу пение.
Эти тяжести тонут, опускаясь на увесистом тоне в глубину большой комнаты,
— — Малыышка
— — Моей холостяцкой квартиры
— Фуллер!
— Сар? Голос падает в ответ сверху.
— Прекрати этот чертов шум.
— Ты и я, Браун. Ты и я. Ты так мне знаком.
— Тебе надо взять себя в руки, мальчик мой.
— Если мы, как он говорит, проекции его бессознательного. Тогда в близости нет ничего особенного, правда же.
— Прекрати. Тебе надо прекратить так говорить. Валентайн и на меня так действует, пытается довести до белого каления. Он что-то… он тебя беспокоит, мальчик мой? Поговори ты со мной черт возьми, давай разберемся. Что у тебя на уме?
— Уравнение х в степени n плюс у в степени n не имеет ненулевых решений в целых числах для n больше двух.
— Сядь.
— Это последняя теорема Ферма.
— Сядь. Какого черта случилось, может… тебя что-то мучает? Движение, отразившееся на толстых линзах (и вошедшее через водянистые камеры, чтобы перевернуться и пройти так, не удивляясь, через стекловидные гуморы к ограничивающим стенкам сетчаток, там извлечься и пронестись по оптическим нервам, а затем познакомиться друг с другом после раздельных путешествий и слиться в округлости), в его сознании всплывает в скованности замедленного движения. — Чего пыхтишь?
— Притворяюсь, что вешу триста фунтов.
— Сядь. Прекрати. Отдай чертову бутылку.
— Это нетрудно.
— Сар?
Ничто не движется, кроме интимного пейзажа Патинира, само достаточный немой процесс, не требующий внимания, ибо превалирующий в нем цвет — голубой.
— Сар? Что мне делать с этими реликвиями?
В руках Фуллера лежит охапка из целой дюжины крестов.
— Фуллер, говорит Ректалл Браун, с невозмутимым смертоносным терпением, — берешь этих человечков, которых натирал, и прибиваешь каждого на крест, и смотри, не вверх ногами, и чтоб тихо, и проваливай отсюда к черту, живо.
— Маленьких иисусиков, cap?
— Проваливай. Проваливай. Проваливай.
— Святой Петр, вверх ногами. Погоди, Фуллер. Подтверди меня. Разве в нас, в каждом из нас, не марширует по Мейн-стрит голый человек, колотя в басовый барабан?
Ректалл Браун гнет тяжелые придатки, которые его держат, и подымается. — Ты слышал, Фуллер? Или тоже свихнулся? Ты меня слышал? — По-моему, пожалуй, в том состоянии, каким он ныне наслаждается, cap, он поймет язык тоста…
— Проваливай!
Фуллер и Ректалл Браун расходятся. Старый крестоносец ступает бережно и восходит на холм ступенек. Ректалл Браун достигает угла, где снимает очки и из глаз резких и открытых, как глаза подводного мира, вперяется в мягкую расплывчатость комнаты. — Нет, говорит он камину; и бросается вдогонку за словом. — Ты так-не можешь, мальчик мой. Ты не можешь сейчас сойти с ума.
— Сейчас? Сейчас?
— Черт возьми, мальчик мой. Не раньше чем доделаешь того Герберта. Обвитый дымом, он стоит над своей собственностью. — Как он получается?
— Прекрасно. Волнительно. Чудесно.
— Хорошо. Хорошо, мальчик мой. Хорошо.
— Но не ван Эйк.
— Что ты имеешь в виду?
— Не Губерт.
— Что ты имеешь в виду, мальчик мой? Какого черта ты имеешь в виду? Сам дым висел на дифрагированных плоскостях, и Ректалл Браун сел. — Хочешь признания за картину, да? В этом дело?
— Но не от тебя, и не от них, а от нее самой.
Ректалл Браун покатал сигару в толстых пальцах. Потом сунул в губы и, не выпуская из хватки, подержал, покатал уже там. — Ты так не можешь, мальчик мой. Он помолчал. — Ты чертовски хорошо знаешь, что если попытаешься продать одну из своих картин как свою, то ей красная цена сорок долларов. Так, погоди, мальчик мой. Не смейся так. Это нехороший смех.
— Допустим…
— Черт возьми, мальчик мой. Мы договорились или нет. У нас бизнес, у нас с тобой. Видишь там книжку на полке, желтую? «Деревья дома». Этот человек — в бизнесе, и у него бизнес со мной. А ты…
— Я…
— Ты все знал, когда начинал, сказал Ректалл Браун, — ты не мог остановиться.
Они замолчали. Линии их взглядов образовывали две стороны треугольника, который был всем.
— Черт возьми, мальчик мой, если бы не наш с тобой бизнес, ты бы уже уплыл. Этот чертов мир форм и запахов, где ты, по твоим словам, живешь, — да ты бы сам стал одним из них. Посмотри на себя, уже почти стал. Богом клянусь, сказал Ректалл Браун, поднимаясь, чтобы взгляд из его глаз больше не пересекал расстояние между ними, сидящими, а падал вместе с тяжестью слов, — ты не можешь сойти с ума сейчас. Я тебе не позволю. Он бросил сигару в камин; и достал новую. — Мне тебе что, Христа в натурщики прислать? Его голос снова повышался. — Мне тебе Деву прислать, чтобы раздвинула…
— Уже поздно.
— Для чего поздно. Продолжай. Говори со мной. А то я как сам с собой разговариваю.
— Стинкеновская «Мадонна». Что ж. Когда ее писал Губерт ван Эйк, это не просто мужчина, писал портрет женщины.
— Ну тогда какого черта это было, объясни уж.
Чувство? Вера? Скажем, ощущение. Спроси Калигулу.
— Вера обязательна? Так и деньги, да сам глянь, у скольких нолей они есть, господи боже. Чувства оставь другим, а сам думай. Ты на них глянь. Им бы только чувствовать, а не думать, и ты на них глянь. Пусть уж чувствуют и верят за тебя, а ты за них будешь думать, иначе окажешься по уши там же, где и все они. На его горле пульсировали под складками плоти две вены, каждая — жизненно важная. Обе подставлялись в приглашении первому попавшемуся клинку.
— Уже поздно. «Лучшая картина и, возможно, наивысшее достижение гения пятнадцатого века Дирка Баутса». Понимаешь? Я должен им сказать.
Ректалл Браун понизил голос. — Как ты и сказал, мальчик мой, Это не так-то просто. Думаешь, им хочется знать? Он не доставал карманный ножик, даже не поискал
