Верхом на ветре - Лючия Сен-Клер Робсон

костра ночи напролет, рассказывать друзьям разные истории. И заниматься под одеялами любовью со Странником до полного изнеможения, а потом лежать, обнявшись, до самого рассвета.

— Не хочешь подстрелить оленя на обед? — спросил Странник.

— Конечно!

Она встала, потянулась и зевнула, потом натянула мокасины и вытащила из вьюков лук и колчан со стрелами. Вместе они отправились пешком вдоль реки к тому месту, где стены каньона расступались, освобождая место для небольшой лужайки с волнистой травой. Надуа ступала тихо и легко, чувствуя все, что происходит вокруг. Рассвет хорошо обучил ее. Накануне прошел дождь, смывший пыль с кустов, и воздух был прохладный и прозрачный. Здесь, где воды было вдоволь, бизонья трава вырастала до пояса. Странник нашел место неподалеку от центра лужайки и присел, потянув Надуа за собой. Он растянулся на животе, и она последовала его примеру.

— Я думала, мы на оленя охотимся, — шепнула она ему на ухо.

— Так и есть. Тебя никто не учил крику встревоженного олененка?

— Нет.

— Ты ведь знаешь, что самка оленя прячет олененка в траве, а сама пасется поодаль?

— Конечно. Маленький олененок не имеет запаха, и мать понимает, что ему безопаснее прятаться одному, чем рядом с ней.

— Верно. Поэтому мы станем издавать звук, похожий на звук потревоженного олененка, и самка попытается прийти к нему на помощь.

— Откуда ты знаешь, что здесь есть олени?

Это для них идеальное место. И время суток сейчас подходящее. Они должны здесь пастись.

Он зажал между ладонями тонкую тростинку и подул в нее, издав звук, похожий на испуганное блеяние. Потом еще раз. Они замерли и стали ждать. Надуа вслушивалась в шелест ветра в траве и в пение и жужжание насекомых. Лежа в высокой прохладной траве, подставив спину теплому солнцу, она вновь почувствовала себя ребенком. Странник повторил сигнал три или четыре раза, и она придвинулась чуть ближе к нему. Наконец ее нога коснулась его ноги, и теперь они лежали, соприкасаясь телами. Это было самым сложным в жизни жены, любовницы и подруги Странника: ей все время хотелось касаться его, чувствовать его тело, его руки, его губы. Она не уставала смотреть, как он сидит молча и задумчиво у костра или грациозно расхаживает по лагерю. Теперь, когда он стал приманивать оленя, она кое-что поняла.

— Для тебя ведь все это — игра, верно? — вдруг тихо спросила она.

— Что игра? — Он уставился на нее, притворяясь, что раздражен внезапной помехой.

— Все это: охота, война, жизнь, любовь.

Он посмотрел так, будто его поймали с поличным.

— Почему ты так думаешь?

— Выражение твоего лица. Я всегда думала, что ты смеешься надо мной. Но только что поняла, что ты смеешься над всеми, над самой жизнью.

— Смеюсь, — ответил он, чуть задумавшись. — Но и всерьез принимаю. Наслаждаться жизнью — дело серьезное. Требует определенного труда.

— Твой друг и брат, который погиб, совсем не заботился об этом. — Она вспомнила его улыбку, его заразительный смех;

— Нет, не заботился. Это был редкий человек.

Странник повернулся на бок и запустил пальцы в ее волосы. Она помыла голову в реке, и теперь распущенные волосы тяжелыми волнами лежали на плечах. Он нагнулся и зарылся в них лицом, вдыхая их чистый запах.

— Мне нравится, как они вьются на концах. Напоминают дубовую стружку.

Она повернулась на спину и обвила руками его шею, выгнувшись всем телом, чтобы прижаться к нему.

Он прошептал ей на ухо:

— Ты, как всегда, права, моя золотая, моя паломино[11]. Жизнь — это игра. Даже если и не была игрой прежде, то стала благодаря тебе.

Через его плечо Надуа заметила кугуара первой.

— Откатись! — Она оттолкнула его в сторону, а сама откинулась в противоположном направлении.

Надуа услышала скрежет когтей огромной кошки, приземлившейся на примятый их телами клочок травы. Не раздумывая, она схватила лук, положила стрелу на тетиву и выпустила ее. Странник выстрелил одновременно, и обе стрелы оказались смертельными.

— Вот тебе и олень! — рассмеялась она отчасти от облегчения, отчасти — чтобы унять дрожь.

Она вытерла кровь, стекавшую по руке. Странник казался таким смущенным, что она рассмеялась снова.

— Женщина, ты так околдовала меня, что я и забыл, что иногда сигналы привлекают не только оленей. Неужели Знахарка отдала тебе все свои приворотные зелья, прежде чем выдать тебя за меня? — вполголоса ворчал он, пока они снимали с животного шкуру. — Когда-нибудь ты меня погубишь, если я не разрушу твои чары! — Он озорно посмотрел на нее, стоя на коленях по другую сторону туши. — Конечно, это было бы не так почетно, как погибнуть в бою, но тоже подходящая смерть. Очень даже подходящая.

На обратном пути к лагерю он свободной рукой приобнял ее за плечи.

Теперь же он ехал впереди нее вниз по крутому склону каньона с таким спокойствием, будто они с Мраком просто выехали прогуляться за лагерем. Она видела длинный кривой шрам у него под лопаткой. Он был темнее, чем остальная кожа, и покрыт пятнышками там, где солнце когда-то опалило только что затянувшуюся кожу. Она улыбнулась, вспомнив, как проводила пальцами вдоль этого мягкого бархатистого рубца, когда Странник лежал на ней.

Словно угадав ее мысли, он обернулся и крикнул сквозь шум воды:

Пусть Ветер сама выбирает дорогу!

Он пытался ничем не выдать, что беспокоится за нее, но она знала, что это так.

— Ветер никогда раньше здесь не бывала.

— Доверься ей!

Разговоры прекратились — ничего нельзя было расслышать из-за рева воды, скатывавшейся с плоскогорья и бежавшей по теснине. И этот шум разносило и многократно усиливало эхо от двухсотфутовых каменных стен.

Копыта Ветра сталкивали камешки, и они со стуком скатывались по тропе и исчезали в пустоте за ее краем. Внутри Надуа все сжалось от страха, и она старалась не смотреть вниз на иззубренные валуны и кроваво-красные стремнины реки. Ветер покачивалась на каждом шагу, осторожно ставя ногу и останавливаясь, чтобы по инерции не соскользнуть вниз.

Надуа наклонилась и прижалась щекой к щеке лошади. Ветер качнула головой в ответ. Предки лошади выросли в пустыне и были приучены есть редкую траву и подолгу путешествовать от колодца к колодцу. Ветер была ростом всего в четырнадцать ладоней в холке и происходила от арабских скакунов, смешавшихся с приземистыми, но выносливыми берберийскими коньками. Техасец назвал бы ее косматой, невзрачной и уродливой, но для Надуа она была само совершенство.

Если этот путь вообще можно было преодолеть, то ей это по силам. Но как двигаться вдоль этой безумной реки? Тут и рыбе-то не проплыть! Надуа принялась высматривать