Даурия - Константин Федорович Седых
Четвертая сотня передвигалась среди песчаных отлогих увалов. Ехали по три человека в ряд, держа направление на самую высокую макушку Тавын-Тологоя, над которой переливчато горела зеленоватая звезда.
Роман Улыбин ехал в одном ряду с Семеном Забережным и Петькой Кустовым. Днем он видел, как засыпали с сопки шрапнелью каждого замеченного в степи человека, и теперь часто вздрагивал от тревожного внутреннего холодка и все боялся, что Семен и Петька заметят его состояние. Ему казалось, что только он один волнуется и робеет и что Семен поглядывает на него насмешливо и осуждающе, а Петька ухмылается про себя. Но скоро он услышал свистящий шепот Семена, обращенный не к нему, а к Петьке:
– Ты чего трясешься, как припадочный?
– Да что-то холодно стало, – поежился Петька.
– Холодно… Скажи уж лучше, что душа в пятки ушла. Ехать с тобой рядом и то муторно. – Семен повернулся к Роману: – Ну, а ты как, Ромка, тоже дрожжами торгуешь?
– Нет, до этого не дошло, – сказал Роман и почувствовал себя веселее, но ненадолго.
Он поглядел на угрюмый Тавын-Тологой, на зеленый огонек звезды, такой приветливый и мирный, и у него засосало под ложечкой от мысли, что самое главное еще впереди. И так остро ощутил он предстоящие ночью испытания, что у него на минуту перехватило дыхание и по спине прокатилась льдинка.
Испугавшись своих мыслей, от которых легко было утратить всякое самообладание и сделаться трусом задолго до боя, он украдкой поглядел на Семена. Тот в невозмутимой задумчивости жевал свой пожелтевший от махорочной гари ус, заложив правую руку за клеенчатый патронташ на груди. От одного вида его стало спокойнее на душе у Романа, и он счел за лучшее разговориться с ним:
– Говорят, дядя Семен, у атамана вся сопка пулеметами утыкана, – полушепотом сказал он.
– Говорят… Мало ли что говорят, а ты не больно-то верь всему, что болтают, – недовольно проворчал Семен, и Роман умолк, одновременно пристыженный и успокоенный.
Скоро сотня остановилась у невысокой с обрывистым северным склоном горки, на вершине которой еще с утра лежали на камнях наблюдатели полка. По рядам передали приказание спешиться, а командиры взводов стали отбирать людей в коноводы. Семен, разминая затекшие ноги, подошел вплотную к Роману, шепнул:
– Становись давай в коноводы. Это самое разлюбезное дело.
– И не подумаю даже, – вспыхнул Роман, – я воевать приехал, а не с конями в тылу таскаться.
– Ну и дурак после этого, – обругал его Семен.
В мангаловском взводе в коноводы были назначены Алешка Чепалов, Петька Кустов и трое других, не отличавшихся храбростью казаков. Семен, передавая своего коня Алешке Чепалову, поднес к его носу кулак и сказал:
– Смотри, чадо мамино, коней не растеряй у меня, а не то я тебя в землю вколочу.
– Не бойся, не растеряю, – отстраняясь и не глядя на него, ответил Алешка.
«Вишь, паршивец, еще нос на сторону воротит, в глаза не смотрит», – подумал Семен, словно подносил он к Алешкиному носу не кулак, а пасхальное яичко.
– Ты рожей не крути, ты слушай, сопля купеческая, что тебе говорят, – ткнул он Алешку в бок кулаком.
Оставив коноводов, сотня развернулась в цепь и пошла по волнистой равнине с разведчиками впереди. Шли друг от друга на расстоянии вытянутой руки. По одну сторону от Романа шел Семен, по другую – Лукашка Ивачев. Семен часто спотыкался в темноте и ругался себе под нос, а низенький коренастый Лукашка чувствовал себя как рыба в воде. Шел он легкой, бесшумной походкой крадущейся рыси. Это умение выработалось у него еще в горах Турецкой Армении, где пользовался он славой лучшего разведчика в полку. Время от времени он предупреждал Романа:
– Впереди тарбаганья нора, смотри не угоди в нее.
Роман шел, бесцельно отсчитывая шаги, и невольно подражал его упругой походке.
Сотня остановилась и залегла у самой подошвы Тавын-Тологоя в густой и пахучей полыни. Темная громада сопки заслонила теперь все небо на юге. Время шло медленно, и лежать в одиночку было невыносимо. Несмотря на запрещение, казаки начали покидать свои места, сползаться в кучки и либо молчали, либо взволнованно перешептывались обо всем, что лезло в голову.
Около Семена и Романа, в неглубокой рытвине, где пахло богородской травой и сыростью, собралось семь человек. Семен, посапывая носом, торопливо переобувался. Лукашка втиснулся в середину собравшихся, жевал дразняще пахнущий пшеничный сухарь и тихо говорил:
– Терпеть я не могу этих ночных атак. Плануют командиры одно, а на деле всегда получается другое. Ночью надо не полками, а в одиночку или самое большее взводом действовать, и не вышагивать индюками, а животом землю тереть.
– Да, чтобы ночью хорошо воевать, этому учиться надо, – поддакнул ему Гавриил Мурзин. – Сюда бы теперь кубанских пластунов. Они бы семеновцев тепленькими прихватили.
– Пошто же вы тогда за атаку голосовали, раз считаете, что ни черта у нас не выйдет? – спросил их покончивший с переобуванием Семен.
– Оттого, что рискнуть тут стоит, – ответил Лукашка, – оно ведь всяко бывает. Глядишь, кривая и вывезет. А ежели займем мы сопку, придется Гришке Семенову брать штаны в руки и улепетывать до самого Хайлара. Ну а мы погуляем в маньчжурских харчевнях дня три-четыре и домой с песнями поедем.
Роман слушал их, но не понимал и на старался понять, о чем они говорили. Смешанное чувство тревоги и нетерпения не покидало его. Томясь и волнуясь, он думал: или эта ночь поднимет его в собственных глазах, в глазах Семена, Лукашки и Тимофея, или он совсем не вернется с сопки. Другого исхода для себя он не видел.
В атаку поднялись в предрассветном тумане. Где-то далеко слева крикнул перепел-раностав. Тотчас ему откликнулся ближе другой и еще ближе третий. По этому сигналу и двинулись на сопку с трех сторон все шесть сотен аргунцев и восемь сотен петелинцев.
Увидев, как поднялся из полыни и взмахнул рукой Тимофей Косых, Роман вскочил на ноги, пошел вперед. Ему хотелось взглянуть – дружно ли двинулась сотня, но он поборол это желание и догнал Тимофея, ни разу не оглянувшись назад. Все, что тревожило и волновало его недавно, забылось. Все мысли теперь
