Том 1. Атланты. Золотые кони. Вильгельм Завоеватель - Жорж Бордонов

глупостей. По повелению ли свыше или по убеждению своему он не делал никаких связанных с сословным происхождением различий между нами. Человек он был честный и прямой — за это, видать, герцог и назначил его на такую должность! Он обладал чудесной способностью облекать в забаву любое дело, требовавшее от нас больших усилий, и умел вознаграждать наше усердие, развлекая своими удивительными историями. Так мы узнали от него все, что нам должно было знать о сире герцоге, чтобы уважать его. Сенашал очищал наши головы от скверной лжи, которую распространяли о повелителе его открытые и тайные недруги. Он учил нас любить его уже тогда, не дожидаясь, покуда мы повзрослеем и уже вполне осознанно укрепимся в вере и преданности к нему; беседовал с нами и в учебном зале, примыкавшем к покоям герцога, и в дортуаре, и в трапезной. Иной раз даже ел с нами за одним столом и обращался, как к равным.

— Помните, говаривал он, — французы будут клясть вас за то, что вы потомки морских разбойников. Но вам негоже сего стыдиться! Что правда, то правда, норманнам, далеким предкам нашим, стало тесно на их бесплодных землях, и они отправились грабить и опустошать берега Франции. Империя Карла[38] продолжала оскудевать по смерти великого императора. Обессилев в ходе междоусобиц, наследники его не сумели защитить свое королевство. Оно было отдано на растерзание «людям с севера». Карл Простоватый[39], в конце концов, уступил герцогство Нормандское Роллану[40] — во время их встречи в Сен-Клер-сюр-Эпте. У Роллана, нашего первого герцога, был сын — Вильгельм Длинный Меч, который стал отцом Ричарда I[41], по прозвищу Бесстрашный. Четвертым герцогом был Ричард II[42], прозванный Добрым, чья сестра Эмма — и это немаловажно — была поочередно женою двух английских королей. Ричард III[43] правил не больше года, после него меч Нормандии перешел к его брату, которого мы зовем Робертом Великолепным[44]…

Когда Фиц-Осберн доходил до этого места, глаза Герара загорались огнем:

— Больше всех своих городов Роберт любил Фалез. Он с удовольствием останавливался там и жил. Именно с этим городом судьба связала его незримыми узами. Там-то однажды, грезя у окна — скоро, милые мои друзья, я буду иметь честь показать его вам, — он увидел дев, они стирали белье на реке, и среди них красавицу Арлетту. Почем ей было знать, что кто-то наблюдает за нею из замка? Веселая, бойкая, жизнерадостная, как и все тамошние девицы, она полоскала белье, нагнувшись, и низ ее рубашки малость задрался, как оно часто случается у прачек. С этого дня Роберт возлюбил ее и решил взять себе в жены. Эту дочь фалезского скорняка. Испросив у нее любви, он облачил девицу в богатое платье и с почетным эскортом препроводил в замок к своему отцу. От их любви родился наш герцог Вильгельм — во славу жителей Фалеза и во благо всем нам. Мне рассказывали, и я этому верю, что Арлетта, зачав нашего герцога, громко вскрикнула посреди ночи. Роберт, мгновенно пробудившись, спросил, что с нею. «Сир, — ответила она, — мне вдруг привиделось, будто из тела моего проросло дерево и устремилось прямо к небу, и тень от него покрыла всю Нормандию». Роберт не стал насмехаться над нею, а серьезно промолвил: «Будет на то воля Господня — так оно и случится».

Засим Фиц-Осберн умолкал, дабы не злоупотреблять нашим вниманием, и тогда кто-то из нас непременно задавал вопрос:

— А правда, сир сенешал, что с герцогом Вильгельмом, когда он был маленький, случались разные чудеса?

— Выражайтесь осторожнее, дружище. С каждым из нас в детстве случались чудеса — и с вами, и со мной. Придворные служанки-болтушки иной раз такого наговорят, чего отродясь не было, — так выражают они свою любовь к господам. И вот одна из них, та, что когда-то давно прислуживала Арлетте, в старости рассказывала всем подряд, будто августейший младенец, когда однажды его оставили спать на соломе без присмотра, так ворочался и метался, что весь вывалялся в трухе — в таком виде его и нашли. Служанка взяла его на руки и предрекла: «Быть тебе великим воином! И завоюешь ты столько земель, сколько соломы на руках твоих и в кулаках твоих!»

— А как был посрамлен Тальва, сенешал?

— Может, прервемся?..

— Верно ли, что, увидев августейшего ребенка, он предрек падение Беллема?

— Да, верно. Как-то раз, будучи проездом в Фалезе, Тальва Беллемский попросил показать ему ребенка — кто знает, что на него нашло. И троекратно он повторил: «Быть посрамлению!» А после прибавил: «Ты и племя твое растопчут семя мое, беда великая падет на род мой». И в гневе тут же отбыл восвояси — с тех пор о нем долго не было ни слуху ни духу.

В другой раз он рассказывал нам о паломничестве Роберта Великолепного:

— Однажды, Бог весть по какой причине, ему вдруг взбрело на ум поменять великую славу и безмерное счастье властителя на посох пилигрима. Перед тем как отбыть в Святую землю, он потребовал на Совете баронов, чтобы те признали своим правителем Вильгельма. Когда он отправился на юг, герцогство утопало в слезах. Потом мы получили радостные вести о благополучном продвижении нашего сеньора, они осушили наши слезы и остановили баронов, замысливших недоброе. Но вдруг, как тоже нам стало известно, Роберта избил палкой привратник какого-то аббатства, однако герцог запретил чинить расправу над виновным и заявил: «За побои, коими наградил он меня, я отдал бы город мой Руан целиком». Несмотря на понесенное оскорбление, он остался настоящим нормандцем — не унывающим и исполненным великодушия. В Риме он повелел облачить статую императора Константина в драгоценную мантию. После чего верхом на муле со златыми подковами отбыл в Византию, но животина по дороге потеряла подковы — и нищий люд тут же бросился их подбирать. Свита не желала выглядеть хуже своего сеньора, однако у некоторых спутников Роберта денег хватило лишь на серебряные подковы.

Император византийский принял гостей без особого почтения — нормандцам пришлось во время встречи с ним подстелить под себя собственные мантии. Они так и оставили их там, где сидели, заявив, что не имеют привычки возить за собой подстилки. Император пришел в негодование. Он запретил продавать герцогу дрова для приготовления пищи. И тогда Роберт накупил орехов, чтобы кидать в огонь их скорлупки. Император, узнав об этом, рассмеялся и простил его.

Однако климат Востока оказался губительным для северянина. По пути в Иерусалим он повстречал паломника-земляка, возвращавшегося