Колин Маккалоу - Травяной венок. Том 2

– Не беспокойся, Гай Юлий, один из моих людей позаботится о ней, – отвечал Цинна, направляясь к храму Кастора и Поллукса в более приподнятом настроении, чем то, которое у него было, когда он шел к Марию.

– Я думаю, – сказал Марий, обращаясь к отцу и сыну, – что мы свяжем наших детей брачным союзом завтра. Свадьба может быть отпразднована в доме Луция Цинны на рассвете. Верховный понтифик, коллегия понтификов, коллегия авгуров и все младшие жрецы соберутся попозже в храме Великого бога для инаугурации наших новых flamen и flaminica Dialis. Посвящения придется подождать до тех пор, пока ты не оденешь мужскую тогу, молодой Цезарь, но инаугурация, в любом случае, будет проведена согласно обычаям.

– Я благодарю тебя еще раз, дядя, – сказал мальчик.

Сейчас они проходили мимо трибуны. Марий остановился и простер руку в направлении вызывающих ужас трофеев, окружавших трибуну оратора.

– Взгляни на это! – вскричал он радостно, – не правда ли, впечатляет?

– Да, правда, – отвечал Цезарь.

Его сын шагал большими шагами, едва ли сознавая что кто-то идет рядом. Обернувшись, Цезарь-отец заметил, что Луций Декумий следует за ними на безопасном расстоянии. Молодому Цезарю не стоило одному приходить в это ужасное место, что же касается Цезаря-старшего, то он не любил Луция Декумия и считал вполне естественным его присутствие здесь.

– Как долго он является консулом? – неожиданно спросил сын. – Целых четыре дня? О, это кажется вечностью! Я никогда прежде не видел свою мать плачущей. Повсюду мертвые, детский крик, половина Эсквилина горит, забор из голов вокруг трибун, везде кровь, а его «бардаи», как он их называет, вынуждены выбирать между щипанием женщин за груди и жадным поглощением вина! Что за славное седьмое консульство! Гомер, который должно быть гуляет по краям Елисейских полей, страстно желая огромного глотка крови, мог бы сложить гимн в честь деяний седьмого консульства Гая Мария! Ну, Рим сможет и обойтись без кровавого Гомера!

Что можно было ответить на такую обличительную речь, на такую диатрибу? Он никогда по-настоящему не понимал своего сына, не понимал его и сейчас, а потому ничего не сказал.

Мальчик вбежал в дом, его отец последовал за ним, но догнал его только в гостиной, где он стоял посреди комнаты и бешено кричал: «Мама!».

Цезарь услышал, как упало отброшенное камышовое перо, и Аврелия выбежала из своей комнаты с искаженным от ужаса лицом. От ее прежней красоты не осталось и следа; она была худа, черные круги под глазами, лицо одутловатое, губы искусаны до крови.

Все ее внимание было сосредоточено на молодом Цезаре, но как только она убедилась, что он цел и невредим, сразу же успокоилась. При виде мужа у нее подкосились колени:

– Гай Юлий!

Он подхватил ее на руки и прижал к себе.

– О, я так рада, что ты вернулся! – сказала она, уткнувшись в грубые складки его кавалерийского плаща. – Эти постоянные ночные кошмары!

– Когда же ты успокоишься!.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, мама, – объявил молодой Цезарь, не пытаясь скрыть свое беспокойство.

– В чем дело? – рассеянно спросила она, все еще не веря, что видит сына и мужа дома, живыми и невредимыми.

– Ты знаешь, что он для меня сделал?

– Кто? Твой отец?

– Нет, не он! – молодой Цезарь сделал нетерпеливый жест. – Он только дал свое согласие, что я и ожидал. А я имею в виду дорогого, любимого, глубокомысленного дядюшку Гая Мария!

– И что сделал Гай Марий? – спокойно спросила она, испытывая в душе трепет.

– Он назначил меня flamen Dialis'oм! Завтра на рассвете я женюсь на семилетней дочери Луция Цинны, и сразу после этого произойдет моя инаугурация как flamen Dialis'a, – процедил молодой Цезарь сквозь зубы.

Аврелия тяжело вздохнула и не нашла, что сказать, ее немедленной реакцией было только чувство глубокого облегчения – так тревожилась она за сына с того момента, как посланец заявил, что его желает видеть Гай Марий на нижнем форуме. В его отсутствие Аврелия трудилась над одной и той же колонкой цифр в ее домашней книге, куда она записывала хозяйственные расходы. Неоднократно складывая, ей никак не удавалось получить одну и ту же сумму дважды – в голове ее теснились образы того, о чем она только слышала, а ее сын должен был видеть – головы вокруг трибун, мертвые тела и сумасшедший, кровожадный старик.

Молодой Цезарь так и не дождался ответа, а потому с жаром ответил себе сам:

– Я никогда не отправлюсь на войну, чтобы соперничать с ним там. Я никогда не стану консулом, чтобы соперничать с ним в этом. У меня никогда не будет возможности именоваться четвертым основателем Рима. Вместо этого я проведу остаток своих дней, бормоча молитвы на языке, который никто не понимает, подметая храм и нося нелепую одежду! Более того, я стану доступным для всякого Луция-простофили, которому понадобится провести в его доме обряд очищения! – Его красивые руки с длинными пальцами то поднимались, то опускались. – Этот старик преследует меня со дня моего рождения с одной-единственной целью – сохранить свое дурацкое место в истории!

Родители никогда не заглядывали в его самые потаенные мысли, в его самые сокровенные мечты о будущем. Вот и теперь они стояли, слушая его страстную речь и думая о том, как убедить его смириться с неизбежностью, как дать ему понять, что все уже решено. Как ему втолковать, что в нынешних обстоятельствах, лучшее, что он может сделать, – это смириться с выпавшей ему долей.

– Не будь смешным! – сказал отец осуждающим тоном.

Его мать последовала его примеру, тем более что это было как раз в духе тех добродетелей, которые она пыталась привить своему сыну – долг, повиновение, скромность, самоуничижение. Все римские ценности, которыми он вовсе не обладал.

– Не будь смешным! – повторила она слова отца и добавила – Ты серьезно думаешь, что можешь соперничать с Гаем Марием? Ни один человек не в состоянии сделать этого!

– Соперничать с Гаем Марием? – переспросил ее сын, отпрянув. – Да я превзойду его в блеске так же, как солнце превосходит луну!

– Если все обстоит так, как ты себе это представляешь, – заметила мать, – то Гай Марий был совершенно прав, поручив тебе подобную должность. Она будет тем самым якорем, в котором ты крайне нуждаешься. И это утвердит твое положение в Риме.

– Я не хочу утвержденного кем-то положения! – вскричал мальчик. – Я хочу сам сражаться за свое положение! Я хочу, чтобы мое положение было следствием моих собственных усилий! Как может удовлетворить должность, которая старше самого Рима? И эту должность мне присмотрел в качестве приданого человек, который хочет сохранить свою собственную репутацию! Цезарь-отец выглядел обиженным.

– Ты неблагодарный! – заявил он.

– Отец! Как ты можешь быть таким бестолковым! Это не я нахожусь в затруднении, а Гай Марий! Я тот, кем был всегда, и вовсе не неблагодарный. В том, что на меня взваливают эту ношу, я увидел способ избавиться от меня. Гай Марий еще не сделал ничего, чтобы заслужить мою горячую благодарность. Его мотивы так же нечисты, как эгоистичны.

– Прекратишь ли ты, наконец, преувеличивать собственную важность? – вскричала Аврелия в отчаянии. – Сын мой, я говорила тебе это еще с тех пор, когда носила на руках – твои идеи слишком грандиозны, твое тщеславие чрезмерно!

– Что это значит? – спросил мальчик, в еще большем отчаянии. – Мама, я единственный, кто сможет выполнить это предначертание! И это как раз то, что я смогу сделать в конце своей жизни, а не прежде, чем она началась! Теперь же она не сможет начаться вовсе!

– Молодой Гай, в этом деле у нас не было выбора, – сказал Цезарь, немного поразмыслив. – Ты сам присутствовал на форуме и видел все, что там произошло. Если уж Луций Цинна, который является старшим консулом, счел уместным согласиться с предложением Гая Мария, я тем более не мог ему противоречить! Я думал не только о тебе, но и твоей матери и сестрах. Гай Марий не в себе. Его разум болен, но у него есть власть.

– Да, я заметил это, – согласился молодой Цезарь, немного успокоившись. – И только в одном отношении я не собираюсь его превосходить или даже соревноваться. Никогда по моей вине не будут струиться потоки крови по улицам Рима.

Аврелия была настолько же равнодушной, насколько практичной, и потому ей показалось, что кризис миновал.

– Вот так-то лучше, сынок. – Сказала Аврелия. – Так или иначе, но ты должен готовиться к тому, чтобы стать flamen Dialis'oм.

Сжав губы, молодой Цезарь перевел унылый взгляд с изможденно-прекрасного лица матери на устало-красивое лицо отца и нигде не увидел искренней симпатии; более того, он не увидел даже искреннего понимания. Чего он не понимал сам, так это собственного непонимания затруднений своих родителей.

– Могу я идти? – спросил он.

– Только если будешь избегать всякого «бардая» и не станешь разлучаться с Луцием Декумием, – отвечала Аврелия.