Николай Струтинский - На берегах Горыни и Случи

Я отвёз раненого капитана в полевой госпиталь.

Поздно вечером возвратился в Людвиполь.

ТРЕВОЖНЫЙ ПОИСК

Ночью меня разбудил командир Лапченко.

— В нашем районе фашисты сбросили десант. Поднимайся, Николай!

Машина мчалась из Людвиполя в западном направлении по грунтовой дороге, освещённой звёздами. В пути находились около часа, затем свернули в сторону, немного проехали по бездорожью и остановились у опушки.

— Жди нас здесь, Николай! — Лапченко с другими чекистами нырнул в темноту.

«Чёрт возьми! — обозлился я. — Сидеть без оружия, в темноте, одному в незнакомой местности!»

Я отошёл в сторону и прилёг в лощине. Притаившись, наблюдал за мерцавшими в синей бездне звёздами.

Часа через два чекисты возвратились.

— Бери курс на лесничевку! — сел в кабину Лапченко.

С потушенными фарами мы двигались полевыми дорогами. Не обнаружив в лесничевке десантников, развернулись и, сопровождаемые звонким пением петухов, прибыли в Людвиполь. С юга и севера в город доносился грохот пушек, слышны были взрывы снарядов и бомб. Фронт приближался. Ударные группы врага продвигались с Ровенского и Здолбуновского направлений по железнодорожной магистрали на Сарны-Олевск и по шоссейной дороге — на Корец — Новоград-Волынский.

Людвиполь оказался в своеобразных клещах гитлеровской армии.

Через Людвиполь на Городницу и затем на Коростень отступали части Красной Армии. В дорогу собрался и я. Лапченко распорядился запастись горючим. Он предупредил, что уедем на всю ночь. По выражению лица командира и по тому, что предстояла дорога в неизвестность, я понял: наши оставляют Людвиполь…

Над родным городом опускались сумерки. Группа чекистов разместилась в кузове. К моему большому удивлению, мне приказали вести машину не на восток, а на юго-запад. Глухой ночью, с потушенными фарами, мы въехали в Межиричи.

Остановились в центре, на площади.

— Николай, надо разведать обстановку, — обратился ко мне Лапченко. — Нет ли у тебя здесь знакомых?

— Есть.

— Надёжные люди?

— Вполне.

— Давай к ним!

Остановились у одноэтажного домика, в котором жил Бузя. Я тихонько постучал в окно. Щёлкнул засов, к нам вышел Бузя.

— Какими судьбами? — удивился он. — В такую пору? Узнав причину, скороговоркой сообщил:

— Красноармейцы оставили Межиричи вчера. В городе безвластие.

— А как ведут себя националисты?

— Вчера под вечер, — шептал Бузя, — во дворце бывшего помещика собралось не меньше сотни вооружённых самостийников. Среди них были сброшенные на парашютах гитлеровские разведчики.

— Спасибо, Бузя! Мы торопимся, будь здоров!

Лапченко поднёс к глазам светящийся циферблат.

— Да, мешкать нельзя. — И тут же, собрав всех вооружённых, приказал: — Сопровождать машины до восточной окраины. Если у парка нас обстреляют, дадим бой!

— Ясно, товарищ капитан!

— Тогда «по коням»!

Гитлеровцы обошли город с двух сторон. Отступать мож но было только по одной дороге — через Городницу. Когда стемнело, чекисты берегом Случи добрались до Маренинского леса. Здесь тишину неожиданно взорвали выстрелы. Все насторожились: неужели и этот путь уже отрезан? Собрались на полянке.

— Товарищи! — взволнованно сказал военком. — Мы временно оставляем Людвипольский район? Но мы сюда ещё вернёмся! А теперь, чтобы не попасть в засаду, мы пойдём к Городнице окольными путями.

Полуторка, которую я вёл, ехала первой. Нередко останавливались, глушили моторы, прислушивались к стрельбе. Затем снова двигались вперёд.

Утром колонна въехала в местечко Городницу, расположенное у бывшей советско-польской границы. Я с большим интересом приглядывался ко всему окружающему: к людям, к домам, к магазинам.

Несколько сотрудников госбезопасности, среди которых был и Лапченко, попрощавшись с товарищами, возвратились на моей полуторке в Людвиполь: им предстояло выполнить важное задание командования.

— Быстричи и Совпу уже заняли немцы, — сообщили нам в городе.

Лапченко приказал никуда не отлучаться от машины. Только он отошёл, как возле меня присел бывший сержант польской армии Омельчук.

— Ты, парень, вижу, задумал отступать с большевиками, — упрекнул он. — Одумайся, пока не поздно! Немцы весь мир пройдут и никто их не остановит, понял? Убегай, куда глаза глядят. Перебудешь, а через часок-полтора немцы освободят нас.

— Освободят, говорите? — возмутился я. — Какой же вы двуличный человек! Недоброе советуете. Вы удрали, я удеру, и другие так поступят, а кто же будет защищать родную землю?

— Так не всё же это могут делать.

— Тот, кто о шкуре своей печётся, конечно, не станет рисковать.

— М-да…

— Так вот, я пойду вместе с Советской властью, а вы идите своей дорогой! Но потом пожалеете!

Омельчук опомнился и схитрил:

— Я так, в шутку, ты извини меня, Николай, — и, заметив подходивших чекистов, удалился.

В тот же день мы благополучно добрались до Городницы, а оттуда уехали дальше. Но в районе Козельца гитлеровские войска сомкнули кольцо. Ожесточённые бои шли на обоих берегах Славутича. Мы оказались на окружённой врагом территории. И в конце сентября 1941 года я возвратился домой в село Буду-Грушевскую.

БРАТ НЕ ОСТАВЛЯЕТ БРАТА

…Да, о многом я вспомнил в ту ночь, многое передумал…

Целые сутки в камеру никто не являлся. Казалось, о нашем существовании совершенно забыли. Палачи надеялись, если подольше их жертва пробудет в состоянии страха, тем скорее у неё развяжется язык.

Ростислав постучал в дверь, попросил вывести его.

— Не стучи, не открою! — прикрикнул полицейский.

— Открой, ты же украинец! — бил на чувства Ростислав.

— Украинец, да не такой, как ты! — ещё злее огрызнулся шуцман.

— Завтра и я стану шуцманом и буду так же старательно служить немцу. Ведь мы безвинно тут сидим, вот увидишь, скоро нас выпустят.

— Но пока ты стучишься и просишься, а не я… Сегодня я у власти, а что будет завтра — меня не касается, — издевался шуцман. — И не стучи! По-хорошему тебе говорю.

— Что поделаешь, раз ты такой несговорчивый. Пусть будет по-твоему, пока ты у власти!

— Не пока, а у власти! — в сердцах гаркнул фашистский верноподданный.

Когда пришла смена, Ростислава вывели, и ему удалось украдкой осмотреться. Потом он рассказал:

— Дверь из коридора во двор запирается на засов.

На вторые сутки, утром, нас перевели в другую камеру. Чем был вызван этот перевод, мы не знали. Здесь застали двух незнакомых парней.

Шуцман-переводчик пренебрежительно бросил:

— Теперь вам будет веселей.

Как только он ушёл, незнакомцы начали ругать себя, зачем их черт надоумил красть баранов у соседей. Не успели даже порезать их, как шуцманы нагрянули… Грозятся, бесы проклятые, в расход пустить.

— Как думаете, что с нами сделают?

— Кто его знает, — уклончиво ответил я.

— А вы за что попались? — поинтересовались незнакомцы. — За кражу или за политику?

— Мы и сами не знаем, за что! Надеемся, что немцы убедятся в нашей лояльности и выпустят.

Любопытство парней насторожило. Мы сообразили: подосланные, хотят выведать правду у нас.

Собеседники расспрашивали о нашей семье, о друзьях.

Вечером незнакомцев увели «на допрос», и больше они не возвращались.

— Осеклись! — улыбнулся Ростислав.

Как только мы остались в камере вдвоём, я спросил у брата:

— Рискнём?

В его глазах прочёл согласие.

— Тогда за дело!

Я сорвал с нар доску, вставил конец её между прутьями решётки. К счастью, они не были сварены и легко поддались. В окне образовалось отверстие.

— Ага! — вырвался у меня вздох облегчения.

Ростислав стал спиной к двери, чтобы часовой не смог посмотреть в «волчок».

В этот момент раздался резкий звон: били о рельсу.

«Тревога? По какому поводу?»

На Дивенских хуторах клубился густой чёрный дым, мы увидели языки пламени…

В коридоре поднялась беготня. Потом снова наступила тишина. Все полицейские, в том числе и стражники, отправились тушить пожар.

Мы недоумевали: неужели призвали на помощь и часового? Я подошёл к двери, постучал. Молчание…

Вот самое время действовать!

Изо всей силы я начал раздвигать доской прутья оконной решётки. Они пружинили, скрежетали. Но я работал с удесятерённой энергией. Наступил момент, когда, несмотря на все старания, прутья больше не поддавались. Я полез первым, рассчитывая расширить отверстие. Но оно оказалось слишком узким для меня.

Мы задумались…

А пожар бушевал. Над городом уже сгущались вечерние сумерки.

Вдруг откуда-то сверху в камеру полилась музыка. Мы оторопели. Кто бы это мог в такую минуту? Оказалось, наверху остался дежурный. От скуки он завёл патефон. Теперь побег усложнился. Есть стража… И всё-таки мы действовали. Вряд ли представится ещё подобная возможность!