Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

ровно, трудолюбиво пел мотор автомашины; Федосу казалось, что в лад с мотором поет его душа: домой, домой! Радость переполняет его, даже боль в перешибленных осколком ногах угасла, стала неощутимой.

У МТС машина остановилась. Федос вылез из кабины, закинул за плечи тощий вещевой мешок и, налегая всем телом на костыли, побрел по улице. В деревне тишина, редкие огоньки горят тускло и робко. Как все это знакомо и дорого ему. Весна… Работы под самую завязку. Возвращаешься с поля, пошатываясь от усталости, наскоро перекусишь – и спать. Тут все, как прежде. Жена, наверное, спит, не ждет его. Странно, что думает о ней совсем спокойно, будто не из пекла возвращается, а с полевого стана. И на фронте и в госпитале думал о жене совсем редко. Куда чаще вспоминал то время, когда жил с сестрой Таней и Максимом на заимке тестя Луки.

Возле дома сестры Федос остановился. За окнами желтел слабый свет, значит Татьяна еще не легла. Завернул к ней.

Сестра на радостях всплакнула и, будто глазам не веря, что это он, провела ладонями по его стриженой голове, по лицу, по плечам, обтянутым солдатской гимнастеркой.

– Братушка… Родненький…

А его губы раздвигала глупо-счастливая улыбка.

На столе горела оплывшая восковая свеча, возле нее лежала старая застиранная кофточка, клубок ниток, наперсток. Татьяна, видимо, занималась починкой. Смахнув шитво со стола, зажгла еще одну свечу, спросила:

– Насовсем?

– Нет, на полгода. Может, и раньше… Когда ноги подживут.

– Господи, совсем забыла про Митюшку! – спохватилась она и ушла за деревянную, оклеенную картинками из журналов заборку, оттуда послышался ее тихий голос: – Сынок, а сынок, встань-ка.

Парнишка вышел на свет, протирая одной рукой заспанные глаза, другой придерживая сползающие подштанники, увидев Федоса, вылупил глазенки, стремительно кинулся к нему:

– Дядя Федос!

Митька заметно вытянулся, ростом чуть ли не выше матери, повзрослел, еще больше стал похож на Максима.

– Ты, молодец, так на меня не прыгай, – улыбнулся Федос, отстраняя от себя мальчика. – Не то доломаешь ноги. Дай сюда мешок. – Он достал блестящую губную гармошку, протянул племяннику:

– На, держи. Трофейная.

– Немецкая? Честное слово, немецкая?

– Честное слово, Митька.

– Как это – трофейная? – спросила Татьяна.

– На войне добытая, отвоеванная, – пояснил Митька, округлив щеки, дунул, выжав из гармошки противный ноющий звук.

– Перестань! – Татьяна стукнула кулаком по спине сына. – Гармошку завоевали. Они у нас города, а мы гармошку.

От ее слов Федосу стало неловко, он достал махорку, закурил, пристальнее вгляделся в лицо сестры. Она была все такой же красивой, молоденькой, но в чертах лица, во взгляде появилась незамечаемая раньше жестковатая неподатливость.

– Города, Танюха, отобьем, – сказал он и почувствовал, что голос против его воли звучит виновато.

– Когда? – спросила Татьяна, явно не ожидая ответа. – Замаялись мы, Федос. Недоедаем, недосыпаем, а войне и конца не предвидится… Митя, беги-ка к дяде Игнату, а я самовар поставлю.

Следом за Игнатом и Настей пришла Устинья, потом Елена, Прасковья Носкова, Лифер Овчинников, Абросим Кравцов, Верка Рымариха. Народу набилось полная изба. Весть о возвращении Федоса бежала из дома в дом.

Он вглядывался в усталые лица людей, слушал разговор и ощущал что-то похожее на стыд за свою недавнюю безудержную радость. Он многое видел, многое пережил, в память, наверное, навеки врубились обезображенная железом земля и опаленные огнем, изувеченные снарядами дома, деревья, вой бомб, вдавливающий тебя в землю, и предсмертные стоны товарищей, запах гари и тошнотворная вонь пороховых газов, леденящий страх и невыносимая боль. Все это пережито, осталось позади. И он, все это переживший, думал, что имеет право и на беззаботный отдых, и на уважение земляков, не знающих, что такое война.

Он думал, что деревня все та же и все так же справно, спокойно живут тайшихинцы – как-никак тысячи километров отделяют их от фронта, на их дома не пикируют штурмовики, поля и огороды не вытаптывают гусеницы танков, но, оказывается, и здесь очень хорошо знают, что такое война, ту ее сторону, о которой он и не догадывался там, на передовой. Нет мыла, соли, спичек, керосина. Хлеба и того нет вдоволь, вместо чая заваривают листья брусники. Лифер Иванович с робкой надеждой спрашивает, не довелось ли встретить его сына Никиту, и неизбывная тоска в его взгляде заставляет опустить голову.

Впервые по-настоящему, до глубины души понял Федос, какая это страшная война, сколько невыносимых тягот, сколько горя, страдания взвалила она на плечи каждого человека. Пожалуй, сразу и не скажешь, где труднее – там, в огне боев, или здесь, в томительной тревоге за жизнь родных и близких, в непосильной каждодневной работе.

Невеселая была встреча. Федос обрадовался, когда на пороге появилась Поля, одетая кое-как, растрепанная, с сияющим от радости лицом. Не стесняясь баб, стариков, она поцеловала его в губы, в щеки, в лоб, бормотала что-то ласковое. Федос увернулся, взял костыли:

– Ну, мужики, бабы, еще наговоримся. Пойду до дому, до хаты…

На улице Поля упрекнула его:

– Что же ты, бессовестный, до дому не дошел? Или тебе сестра дороже, чем жена?

– Брось ты это! – с неожиданным раздражением сказал он, но, спохватившись, подумал, что Поля, возможно, права, и мягче добавил: – Танюха мне заместо матери, потому как старше. И по пути еще.

Дома их ждали тесть и теща. Видать, Поля их известила. Викул Абрамыч пощупал на груди Федоса медаль «За отвагу», горделиво выставил вперед бороденку.

– Ерой, едрит твою налево! Похвально, похвально. Бывалоча, кресты вешали, а теперь, вишь, кругляшки стали.

Теща успела собрать на стол. Викул Абрамыч, хитро подмигнув, достал из-под лавки бутылку водки, стукнул сухим кулаком по дну, выбивая пробку.

– Старый запасец. Теперь эту благость днем с огнем не сыщешь, Полька, тащи стаканы.

Федос глянул на стол. Еда добрая, хлеб нарезан белый, в тарелке пирожки. Сравнил с тем, что было на столе у Татьяны, сказал жене:

– А ты у меня живешь ладно, не голодуешь.

– Батя с мамой помогают.

– Запасец, зятек, запасец. Теперь не шибко разживешься. Послушай, Федос Федорович, а за твое еройство будет послабление?..

– Какой я герой, прости господи! – Федос засмеялся: забавляла уважительность тестя, сроду не величал, а тут пожалуйста – Федорович.

– Даром же не дают такие штуки? – Викул Абрамыч уперся перстом в медаль.

– Ну, не даром, конечно…

– Стало быть, родным должно послабление какое-то выйти – налоги скостят или землицы под усадьбу прирежут.

Старик за разговором не забывал наполнять стаканчики. Не успеет Федос опрокинуть – снова полный. В голове шумит, все тело становится вялым, говорить хочется о чем-то другом, а тесть зудит и зудит о «послаблении».

– Если что будет, ты, Федорович, нас