Владимир Буртовой - Cамарская вольница. Степан Разин

Никита приметил: два стрельца посунулись вдоль частокола к ним поближе, стараются разобрать вести, принесенные посадским из острога. Он неприметно двинул коленом в ногу Максима, привстал, громко поблагодарил за обед, перекрестился на купола церкви, стоявшей почти в центре острога, повернулся к любопытствующим стрельцам:

— Во, стрельцы, слыхали, что квартирный хозяин сказывает? Он своими глазами на торге видел… Надо же! И сюда пролезли!

— Да что там, в остроге? Всю ночь стоим здесь, не знаем, что дома делается! — полюбопытствовал уже в открытую один из стрельцов и, прежде чем вступить в разговор, еще раз глянул в поле — войска разошлись на роздых, ни та, ни другая сторона не решается первой кинуться в новую схватку. И сам вдруг, неожиданно для Никиты и Игната, объявил: — Вона, по стене уже слух прошел, будто воровского атамана люди в острог пробрались!

— Не токмо пробрались, — будто бы простодушно подтвердил Максим Леонтьев, сворачивая опустевший узелок и пряча его в карман. — Уже и прелестные письма по домам расклеили. Знать, учинится скоро и у нас такое же побитие бояр, которое в понизовых городах случилось! Охо-хо, братцы! Быть горю…

— Ты, мужик, потише про боярское побитие, — предостерег стрелец с обожженным лицом, будто пушечный горящий пыж нечаянно попал ему в голову и осмолил. А сам безбровыми глазами предостерегающе глянул на Никиту и Игната. — За такие слова могут в приказную избу утащить.

— Так я не от себя о том накаркиваю, а что в остроге творится при громком прочтении тех писем, — замахал руками Максим, напуская на себя неподдельного страха. — Сам-то я письменам не обучен, не мог чести письма. А одно валялось, никто его не убирал, я прихватил. — И простоватый посадский вынул из кармана сложенный в несколько раз листок, повертел его перед собой. — Снесу в кремль к батюшке воеводе Ивану Богдановичу, глядишь, уважит мужика за службу, алтын даст…

— Даст алтын… альбо кнутом повелит попотчевать, будто воровского пособника, — усмехнулся обгоревший стрелец, хотел что-то сказать, глянул на Никиту и тут же передумал. — Иди, что замешкался?

Максим Леонтьев, для виду напустив на лицо придурковато-нерешительную улыбочку, якобы задумался.

— После твоих слов, братец, что-то расхотелось к воеводе… далеко, да и ворота в кремль затворены… Выходит, зря я листок поднял? Эх, простота мужицкая, вечно не в ту оглоблю ногой лягаем! Надумал разжиться да чуть последнюю шкуру с себя не снял… Порвать в таком разе, что ли, стрельцы? Присоветуйте, братцы, вы люди бывалые, не то, что я.

— Давай, мы нашему сотнику отдадим, — предложил второй стрелец, бритобородый, с широким щербатым ртом под густыми усами. — А он пущай по своему разумению делает — рвет или к воеводе несет.

— И то! — обрадовался Максим Леонтьев. — Берите, стрельцы, а то у меня по спине зуд нехороший пошел. Вот и славно, — разулыбался посадский. — Нет бумажки, и никаких забот. — И на церковь перекрестился, Никите озорно подмигнул: — Не припоздайте, постояльцы, к ужину, я вас здесь во тьме с мисками искать не буду, голодными в ночь останетесь. Пойду я к дому, к детишкам…

Разинские посланцы вслед за ним отошли чуток от угла и встали, будто на кремль глядят, а сами тайком косятся — понесут стрельцы атаманово письмо к сотнику или не понесут.

— Разглядывают, — прошептал Игнат Говорухин. — Должно, грамоты не ведают, а прознать хочется. Вона-а к ним еще двое подошли.

— Взял лист в руки, чита-а-ет! Ой, славно! Ну, брат Никита, еще один кусочек атамановой закваски в воеводское тесто всунут!

— Интересно, где теперь Тимошка? Что с ним? И что мыслит делать синбирский воевода по тем слухам, что к нему уже из острога, наверное, дошли? — с долей беспокойства подумал вслух Никита, не отрывая тревожного и беспокойного взгляда от могучих стен синбирской тверди — кремля.

Воевода Иван Богданович Милославский вытер платком взмокшие под шапкой залысины, внимательно осмотрел стены кремля, глянул в поле, где только что шло сражение, перекрестился: не побить князю Борятинскому с его малой ратной силой и не согнать в Волгу воровское скопище! Да и то сказать, привел с собой на выручку синбирской тверди рейтар тысячу триста человек, из которых каждый третий без коня, да несколько сот дворянского ополчения, которые, со слов самого воеводы Борятинского, не лучших статей ратники… В полковых списках, на Москве писанных, иные уже мертвы, иные по два и по три раза внесены для видимого множества и для увеличения государевой казны, даваемой на полк командирам.

— Что же князь воевода Петр Семенович мешкает-то под Казанью? Аль чем так озабочен? Или черная кошка дорогу перебежала, и страх напал на его стрельцов и рейтар? — Иван Богданович, вспомнив кравчего Петра Урусова, сморщил лицо, будто горсть мороженой клюквы в рот кинул, — давно эта неприязнь между ними пролегла, теперь на государевом деле от той неприязни быть большой порухе: не к Синбирску спешит кравчий Петр Семенович, а отговорки себе придумывает!

— Кабы его полки сюда пришли спешно, глядишь, совокупно и побили бы вора Стеньку!

Размышляя о делах ратных, воевода Иван Богданович бережно спустился со стены, бревенчатым переходом прошел в большую приказную избу, треть которой он занимал под свои покои: служба службой, а обед пропускать — великий грех! Да и донские воры, видно было, взяли роздых.

— Теперь бы ему самый раз на Стеньку Разина, исполчившись, всей силой грянуть, — вновь вспомнил о воеводе Урусове Иван Богданович. — Тогда бы и я из кремля всей силой вышел бы… А так рискованно мне все полки за стены пускать! Докладывают дозорцы, что и с южной стороны в лесу видно людское скопище. А ну как грянут со спины, собьют моих стрельцов вместе с воеводой Юрием Никитичем да погонят за Свиягу, а? — И Иван Богданович мелко перекрестился. — Останется кремль без обороны, ворам на лихое дело опорой в здешних краях станет, как Саратов да Астрахань на Волге!

Раздеваясь в прихожей, воевода Милославский, сняв шапку с собольим мехом, потряс пышно-волосатой шевелюрой, похожей на львиную гриву, сказал сам себе:

— Ну уж нет! Пущай князь Юрий Никитич о себе озаботится, а я ему более не защитник! — твердо решил воевода. — Он как прибежал сюда, так и убежит, ежели невмочь станет! А на мне город и вся засека от государя в бережение дана…

Денщик Тимошка, запыхавшись, с влажными круглыми глазами, вошел в горницу, когда воевода уже за ложку взялся, отобедать сам по себе, без домочадцев, которых счастливо успел спроводить на Москву, от лиха подальше, памятуя горькую судьбу близких астраханского воеводы, — потерял воевода Прозоровский не только свою голову, но и старшего сына. И то, видно по воле Господа, счастье, что вор Стенька не тронул княгиню и младшего сына, древо рода не пресек…

— А-а, ты прибег! — обрадовался Иван Богданович, откусил хлеб и зачерпнул ложкой густых щей. Специально поставленная к князю от княгини дворовая стряпуха, молодая и лицом пригожая молодуха, издали глянула на красивого денщика, заалела щеками и поспешила отойти в дальний угол, где царил спасительный полумрак, и смотрела оттуда на князя, сцепив руки на грудь, стараясь по нахмуренному лицу угадать — как покажутся князю щи. Вдруг не в меру солоно или кисло? Быть тогда грозе! Князь еще хлебнул, взглядом указал Тимошке на стул у двери, переждать и отдышаться. Когда ложка чиркнула по дну миски, спросил:

— Ну, сказывай, каково в остроге? Крепко ли стоит стрелецкий голова Гаврилка Жуков?

Тимошка живо вскочил со стула, с поклоном поведал:

— Стрелецкий голова, батюшка воевода и князь, стоит крепко… Да в остроге… — и замялся Тимошка, покосившись на стряпуху, — да в черном люде сильное смущение происходит.

— Что так? — Иван Богданович миску с ложкой отодвинул, к мясу не притронулся. — Ну-ка, сказывай, что проведал? Говори без утайки, иначе ярыжек пошлю для нового сыска!

— Ярыжки, батюшка воевода и князь, и без того уже в приказной избе сидят, томятся тебе о том же поведать, — снова поклонился Тимошка. — А смущение средь стрельцов, посадских да гулящего люда происходит от прелестных писем Стеньки Разина. Письма в городе расклеены и средь стрельцов по рукам пущены…

Иван Богданович как и не сидел за столом — стряпуха тут же пропала за боковой дверью, — скорехонько пробежал по горнице до окна, глянул: на высоких стенах московские стрельцы, острога не видно, но там полно стрельцов и детей боярских. И в их головах, оказывается, смута уже зреет!

«Кто-то их на лихой бунт подбивает! Но кто? Свои воры завелись, будто черви в муке, аль со стороны как-то наползли? Должно, со стороны, коль прелестные письма Стеньки пошли по городу, а те письма куда страшнее черной оспы! — И неожиданно пришла подходящая, как показалось, мысль: — Надобно для секретного догляда выпустить в острог Кривого! Вдруг да признает, кого прежде видел!» — Воевода-князь приободрился от такого решения, неприятный холодок в затылке поутих, спросил нетерпеливо: