Т. Гедберг - Варрава

Обнажив мечи, преторианцы кинулись было к злодею, так дерзновенно осмелившемуся произнести неслыханную хулу против их земного божества. Но Гланидон уже успел броситься между гладиаторов, где с дикими криками, скорее походившими на рычания разъяренного зверя, чем на человеческие звуки, начал, не разбирая, рубить мечом и направо и налево, пока не свалился опутанный сетью одного из retiari’ев, который, даже не дождавшись обычного сигнала со стороны зрителей, всадил ему в грудь свой острый трезубец. После этого свалка продолжалась уже недолго: самниты не замедлили одержать верх над бросателями сетей, которые все до последнего были тяжело ранены и не в силах продолжать состязания сложили свое оружие. Не сделал этого только один Онезим. Преклонив колени, они подняли указательный палец кверху, прося зрителей о пощаде, и публика, довольная их ловкостью и проворством в борьбе, уже было замахала платками, делая обычный знак большим пальцем, чтобы жизнь retiari’ев была пощажена; такой же знак сделали и Октавия, и Актея, которые обе не могли не узнать в одном из гладиаторов retiari'ев Онезима. Но, к несчастью для бедного Онезима, узнал его также точно и Нерон. Взволнованный и расстроенный проклятиями Гланидона, он был зол до нельзя и, молча приложив к своей груди большой палец, подал этим обычный сигнал к избиению до смерти всех без исключения борцов. Бой возобновился, посыпались новые удары; началась новая свалка, новое преследование. Носясь стрелою по арене с своею сетью и трезубцем, Онезим проявлял чудеса ловкости и проворства, искусно опутывая своею сетью одного гладиатора за другим. Но вдруг он остановился и встал как вкопанный, склонив голову на грудь: он увидал неубранное еще тело Гланидона; при виде друга — избитого, окровавленного и бездыханного — сердце его сжалось, слезы ручьем брызнули из глаз, и, с омерзением швырнув далеко от себя и сеть, и трезубец, и кинжал, он отошел к барьеру, и, прислонившись к нему спиною, скрестил руки на груди. Толпа загалдела; восторженные крики одобрения уступили место громким выражениям негодования, и в эту самую минуту один из гладиаторов в тяжелом вооружении и с мечом в руке накинулся на несчастного фригийца. Угрюмый и неподвижный Онезим не стал и обороняться и, пронзенный мечом противника, свалился замертво среди кровавой арены.

Глава V

За несколько времени до описанной нами в предыдущей главе сцены, в скромном доме центуриона Пуденса произошло одно очень радостное событие. Получив значительное повышение по службе, Пуденс наконец решился просить руки Клавдии, дочери пленного короля Британии Карадока. Карадок дал свое согласие, и свадьбу справили с соблюдением всех обычных римских брачных обрядов. В день брака Клавдию облачили в длинную белую тунику, отороченную красною каймою, и опоясали широким расшитым шелками поясом; на ноги ей надели сандалии ярко-желтого цвета и такого же цвета была фата, покрывавшая ее голову, стан и плечи; длинные и шелковистые волосы ее были надлежащим образом разделены на несколько прядей острием копья. В вестибюле отцовского дома, в ожидании появления невесты из своей уборной, весело болтали между собою и шутили трое юношей, выбранных в провожатые Клавдии при переходе ее из дома отца в дом мужа; один из этих юношей был сын Веспасиана Тит, другой — его ближний родственник Флавий Климент, третий — сын Помпонии Авль Плавтий. Впереди же невесты, открывая собою свадебную процессию, должен был идти отрок, которым в данном случае избран был сын Сенеки, Марк. Согласно римскому свадебному обычаю, невеста, отправляясь в дом мужа, должна была иметь в руках веретено, прялку и кудель, как эмблемы женского трудолюбия и домовитости. У дверей дома Карадока выхода невесты ожидала целая толпа друзей, из которых пятеро присоединились к процессии с зажженными восковыми свечами в руках, а все остальные с смолистыми сосновыми факелами. С веселым пением и музыкою двинулась процессия к дому Пуденса, подойдя к дверям которого, новобрачная должна была по обычаю смазать дверной косяк волчьим жиром и обмотать шерстью, после чего дружки со стороны жениха подняли ее на руки и перенесли через порог, чтобы не могла она ни оступиться, ни споткнуться, так как и то и другое было бы сочтено одинаково дурным предзнаменованием. В атриуме своего дома Пуденс приветствовал молодую жену огнем и водою — эмблемами очищения, и Клавдия, прикоснувшись рукою сначала к воде, а затем и к огню, произнесла обычный брачный обет: «Где ты Гай, там и я Гайя», после чего она села на покрытое овчиною кресло, и Пуденс поднес и вручил ей ключи своего дома. После всех этих обрядностей, гостей пригласили разделить с молодыми новобрачными их ужин, на который, по желанию обоих супругов, были приглашены и рабы и все домочадцы Пуденса.

Но для Нирея и его дочери Юнии молодые супруги готовили такую радость, о какой никогда даже не мечтали ни отец, ни дочь. Недели две после свадьбы Пуденс с улыбкою сказал в одно прекрасное утро Нирею, чтобы он последовал за ним вместе со своею дочерью к городскому претору. Такое приказание могло означать лишь желание отпустить старика на волю; это сразу понял Нирей, и из глаз его брызнули слезы глубокой благодарности. Формальность, соблюдавшаяся при отпущении рабов, была в Риме очень несложного характера и исполнялась чрезвычайно быстро и бойко, — так было и в данном случае. Выслушав заявление Пуденса о его желании отпустить на волю Нирея и дочь этого последнего Юнию в награду за их усердную и многолетнюю службу и неизменную преданность ему, претор приказал своему ликтору совершить обычное при этом прикосновение прутом к голове отпускавшихся на волю рабов и затем объявил их людьми свободными, насколько то согласно было с правом римского гражданства. По возвращении новых вольноотпущенников домой, все остальные рабы Пуденса встретили своих бывших товарищей по рабству громкими выражениями непритворной радости — рукоплесканиями, поздравлениями и добрыми пожеланиями — причем на них со всех сторон сыпали разного рода сластями, а в заключение день этот был отпразднован скромным пиром в честь новых граждан.

Нирей хотел было остаться по-прежнему в самом доме Пуденса и служить ему в качестве вольноотпущенника; однако Пуденс нашел за лучшее дать ему теперь совершенно отдельное помещение и для этого поселил его в отдельном домике поблизости от себя. Однажды под вечер, пока Нирей сидел у себя в новом доме один со своею дочерью, в дверь их кто-то слегка постучался. Юния встала и, отворив дверь, очутилась лицом к лицу с хорошенькою девочкою лет пятнадцати — рабою в доме Педания Секунда. Юния знала эту молодую девушку, к которой к тому же питала большую жалость, так как знала, что бедняжка с детства одержима падучею болезнью — недугом, внушавшим в ту эпоху суеверный страх, и против которого существовало, по тогдашним понятиям, лишь одно верное целебное средство, заключавшееся в том, что больной должен был выпить некоторое количество теплой человеческой крови из свежей раны. Люди, одержимые этим недугом, всеми обегались, как приносившие будто бы с собою горе и разного рода несчастия; присутствие их в доме считалось сущим бедствием, как самое дурное предзнаменование, и случалось нередко, что несчастных больных этим недугом, во избежание горя и различных бед, вычеркивали тем или иным способом из числа живых. Миловидное личико, а также и необыкновенная кротость нрава до сих пор уберегли бедную Сиру от такой жестокой участи; тем не менее с тех пор, как она узнала о вышеупомянутом целебном средстве против своего ужасного недуга, ею овладело страстное желание как можно скорее встретить случай воспользоваться им. Этим объяснялись и частые ее посещения цирка, где бедняжка подолгу иногда простаивала около двери, через которую конфектор [8] уносил раненых и убитых с арены амфитеатра в сполиарум [9]; такими частыми появлениями около одних и тех же ворот Сира скоро обратила на себя внимание молодого Флегона, исполнявшего ужасную должность confector’a, и пленила его своею необычайною миловидностью.

Скоро молодые люди горячо полюбили друг друга. Но, когда Флегон узнал, что любимая им девушка подвержена припадкам эпилепсии, он объявил ей очень решительно, что о браке между ними и речи быть не может прежде, чем она не будет избавлена от рокового недуга, и сам уговорил ее придти в этот вечер по окончании игр в цирке к нему в spoliarium, чтобы испробовать единственное средство, обещавшее ей исцеление.

Но Сира побоялась идти ночью одна по глухим улицам отдаленного квартала и пришла попросить Юиию пойти вместе с нею. Зная о любви Сиры к Флегону, но ничего не подозревая о настоящем намерении, побуждавшем молодую девушку идти в этот вечер в spoliarium, Юния согласилась исполнить ее просьбу и пойти вместе с нею. Когда молодые девушки приблизились к воротам spoliarium’a, Сира подала условный знак, и Флегон отворил дверь и впустил ее. Юния же до ее возвращения осталась у входа.