Отчий край - Константин Федорович Седых
– Об этом я знаю. Мою дружину не удалось бы втянуть в вашу затею. С красными я никогда не помирюсь. Но об этом давайте лучше не вспоминать. Я лично считаю, что вы можете и должны получить для себя помощь Союза. Таких людей, как вы и ваши дружинники, немного. Едва наберется вас двести человек. Остальные же орловцы были до конца с атаманом. Они имеют полное право что-то получить, чтобы не голодать и не думать о возвращении домой. Вам, по-моему, можно спокойно поставить в списки между ними и фамилии своих дружинников. Никто же ведь в Хайларе не будет проверять, что собой представляет тот или иной казак. Вам следует немедленно собрать станичный сход всех орловцев, выбрать на нем своего станичного атамана, казначея, писаря и составить ходатайство Союзу о помощи. К ходатайству приложите список, заверенный членами станичного круга, поставьте печать, и все будет в полном порядке. Я знаю, вы не собираетесь возвращаться в Совдепию, так зачем же бедствовать, когда есть возможность жить более или менее по-человечески. Я вас знаю и уважаю, именно поэтому и решил дать свой дружеский совет. А если придется воевать с красными, надеюсь, что вы на этот раз будете драться до конца.
– Спасибо, что вы так ко мне относитесь. С красными, если придется, буду воевать и не оглядываться назад. Только я не знаю, согласятся ли мне помочь.
– Помогут и не вспомнят о прошлом. Я, если потребуется, дам вам свою характеристику. Я очень рассчитываю на вас. Чтобы не началось массовое возвращение беженцев на поклон к красным, мы должны развернуть здесь соответствующую работу. Чтобы вы могли отдаться ей целиком, для этого вас нужно обеспечить в денежном отношении. От очень надежного человека я знаю, что красные собираются в ближайшее время прислать сюда свою комиссию агитировать всех нас возвращаться. Очень многие могут попасть на эту удочку. Вас казаки уважают, вам верят, и я надеюсь, что вы сумеете не одного человека отговорить от возвращения домой.
Каргин поблагодарил его и ушел. Он твердо решил оправдать возлагаемую на него Рысаковым надежду и сразу же развернул энергичную деятельность.
Через три дня был созван станичный сход орловцев. На сходе Дорофея Золотухина выбрали станичным атаманом, Каргина казначеем, а Егора Большака писарем. Китайскому граверу в Шивейсяне заказали новую печать станичного правления. И когда изготовили списки казаков, везти их в Хайлар поручили Каргину.
17
В самых удобных и живописных местах Маньчжурского Трехречья находились заимки богатых караульских казахов. На заимках безвыездно жили наемные пастухи и женщины-стряпухи. В годы Гражданской войны многие богачи совсем переселились на эти заимки. Так образовались целые поселки, жители которых перешли в китайское подданство, одни – на время, другие – навсегда.
Один из таких поселков возник на берегу Дербула – средней реки Трехречья, у трактовой дороги Шивейсян – Хайлар. Назывался он Морозовским и насчитывал сорок четыре двора.
На третий день пути, под вечер, Каргин приехал в Морозовский. Он увидел дома-пятистенки добротной русской постройки с крышами из дранья и теса, ярко раскрашенные ставни и наличники, глухие заборы, двухстворчатые ворота, обитые белой жестью, кусты черемухи и орешника в палисадниках и огородах. По всему было видно, что жили здесь самостоятельные люди.
В центре поселка на завалинке нового дома с крутой шатровой крышей сидела группа празднично разодетых казачек. Тут же резвились и играли маленькие дети, лежала большая пестрая собака, высунув влажный розовый язык.
Каргин остановился, слез с телеги и, косясь на сердито заворчавшую собаку, подошел к казачкам. Снял с головы фуражку с желтым околышем, поздоровался и спросил, у кого он может переночевать. Отвечать ему никто не спешил. Все женщины молчали, выжидающе поглядывали друг на друга. Каргину стало неловко, он невольно покраснел. И когда молчание чересчур затянулось, рослая смуглая женщина, в алом платке и синем платье, с грудным ребенком на руках, желая покончить с одолевшим всех чувством неловкости, радушно откликнулась:
– Да уж ладно, я вас пущу на квартиру. Заезжайте вон туда, – показала она на соседний пятистенок, обшитый тесом, с украшенными затейливой резьбой карнизами, с синими наличниками и ярко-зеленым ставнями. В глазах благодарного Каргина сразу стала она самой симпатичной в Морозовском женщиной.
Попросив соседку подержать ее ребенка, она пошла открывать Каргину ворота своей ограды.
Окруженная надворными постройками, ограда была чисто прибрана под метелку, у крыльца рассыпан желтый речной песок. По ограде бродили крупные красно-рыжие куры и огромный красавец-петух с красным гребнем и золотисто-огненным хвостом, в тени у погреба лежала белая свинья с поросятами, во дворе мычали телята, большие подсолнухи цвели в огороде.
Распрягая коней, Каргин разговорился с приветливой хозяйкой. Звали ее Марфой Ильиничной. Родом она была из станицы Дуройской. В Трехречье приехала пятнадцать лет назад совсем молоденькой девушкой. Нанял ее стряпухой кайластуевский богач Аникьев. Здесь вышла замуж за хозяйского пастуха. После женитьбы они ушли от Аникьева и стали обзаводиться своим хозяйством. Старанием и бережливостью добились постепенно достатка и жили теперь не хуже многих других.
– Одних дойных коров у нас три головы, овец штук пятьдесят, – закончила свой рассказ Марфа Ильинична и пригласила Каргина проходить в дом. «Гладко у нее выходит на словах, – подумал Каргин. – Как будто все к ним по щучьему веленью пришло».
– А где у вас хозяин, Марфа Ильинична? – спросил он, поднимаясь следом за ней на крутое свежепокрашенное крылечко. Она остановилась, с веселым смешком ответила:
– Мужик у меня непоседливый. Отсеялся и укатил в Хайлар. Нанялся товары везти в Дуройскую бакалейку. Он вам должен на дороге встретиться. Как увидите человека в войлочной монгольской шапке и с трубкой в зубах, так и знайте, что это он.
Войдя в прохладные темные сени, распахнула она ведущую налево дверь. Каргин последовал за ней и очутился в высокой светлой горнице с цветами на подоконниках, с фотографическими карточками в бамбуковых рамках на двух передних простенках. Горница блистала чистотой и порядком. Хорошо оштукатуренные стены и печь-голландка были безукоризненно выбелены, а пол выкрашен желтой охрой. Повсюду был тот ровный веселый блеск, который как бы сама по себе дает настоящая чистота. Бесконечно родным и милым пахнуло на Каргина и от древних икон на божницах, и от желтых с потрескавшейся кожурой огурцов-семенников, и от запаха мяты, целые пучки которой сушились, развешанные в углу над красным шкафом.
У него наполнился терпкой и жгучей горечью рот, непрошенная слеза покатилась из глаз. Эта по-русски убранная горенка на чужбине напомнила ему ту беспощадно порушенную жизнь, которую считал
