Ведьмины камни (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна

Хельга сидела с ними, несмотря на усталость, хотя для нее давно была готова в шатре брата самая лучшая лежанка, которую можно устроить в походе. Она почти не вмешивалась в разговор мужчин, желая хотя бы видеть Эскиля, пока это возможно, и он, тоже поглядывая на нее, порой забывал, о чем говорил. К счастью, Хедин думал, что она сидит здесь ради него самого, и относил ее опечаленный вид к недавней потере мужа. Когда наконец он поднялся и сказал ей: «Пора спать, завтра весь день в дороге», – она безропотно поднялась и подала ему руку. Выбраться из шатра ночью – нечего и думать: обе дружины половину будут держать в дозоре.

Наутро поднялись еще среди утреннего тумана. Стали сворачивать стан, когда позавтракали, а вставшее солнце высушило росу на скатах шатров. Теперь Хедин повел Хельгу к лодьям, а Эскиль и Хамаль провожали их, стоя на берегу.

На прощание мужчины тоже не подали друг другу руки.

– Не могу пожелать тебе удачи, – сказал Хедин, – хочу лишь от богов справедливости для тебя. За все хорошее и все дурное, а чего больше – богам виднее.

– Счастье наше в руках норн. – Эскиль отвечал ему, глядя на Хельгу и жалея, что даже за золотой браслет не может купить права поцеловать ее на прощание. – Но, как говорил Хникар:

И вот они отплыли. Полоса воды между лодьей и берегом ширилась; люди Хедина налегали на весла, он правил рулем, выводя лодью на глубину. Эскиль так и стоял на прежнем месте, глядя им вслед. Чувствуя, что мгновения утекают, как кровь из смертельной раны, Хельга обернулась, поцеловала пальцы и дунула в его сторону. Эскиль вынул из-под рубахи янтарный «ведьмин камень» и прижал к губам, не сводя с нее глаз.

Хельга отвернулась и уставилась перед собой. Пока еще мысли о своей любви придавали ей сил, но на знала: наступают времена, когда ей больше всего понадобятся терпение и стойкость.

У нее тоже кое-что прибавилось из сокровищ – золотой перстень с мелкими жемчужинками вокруг сине-голубого камня под названием «фирузе», подвешенный на ремешке на шее под одеждой. Перстень это был знаком Хедину, и она не могла носить его открыто. Но и отвергнуть, как сделала две зимы назад, тоже не могла. Если этот зеленовато-голубой камень из далеких южных стран взаправду способен приносить удачу в любви, то именно это ей сейчас и нужно.

Часть четвертая

Глава 1

Отплыв из Константинополя весной, в ту пору, когда на севере только вскрываются реки, а в Русской земле появляются первые зеленые листочки, большое посольство дней за десять одолело, благодаря удачным ветрам, западную оконечность Греческого моря и прибыло в Киев еще до Ярилина дня. Состояло оно из двух дружин – грека Ефимия и руса Ивора. Пока десятки лодий тянулись вверх по Днепру – где на веслах, где под парусом, где бечевой, а где и на катках, чтобы одолеть самые злые из каменистых порогов, конные гонцы мчались по берегу вперед, неся князю киевскому Ингвару важную весть. В пору долгих дней и коротких теплых ночей эта весть летела навстречу реке почти круглые сутки, и в Киеве, получив ее заранее, успели подготовиться к приему.

Как и прошлым летом, громко трубили рога, когда два соединенных посольства вступали в старую Олегову гридницу. Вспоминая те дни, протоспафарий Ефимий отмечал такое же многолюдство, такие же яркие одежды Ингеровых приближенных, сияющую красоту его жены. Бревенчатая гридница с ее обложенным черными камнями очагом и свежей травой на полу, после Большого Дворца с его цветным мрамором, мозаиками, позолотой, шелковыми занавесями, огромными окнами казалась ему убогим приютом варваров, несмотря на искусную резьбу столпов и тканые ковры, которыми княгиня Эльга так гордилась. Но стены были увешаны оружием, а столы уставлены серебряной и золоченой посудой, напоминая об успехах здешних архонтов на войне.

Воевода Ивор же, окинув глазами знакомую гридницу и знакомые лица, не сразу, но отметил: здесь собственная Ингварова старшая дружина и киевские нарочитые мужи, но из намников-варягов почти никого, лишь Брюньольв Шило да Фридрек Зима. Самых прославленных – Эскиля Тени, Гримара Мороза, Хамаля Берега – не видно. Будь они в Киеве, стояли бы плечом к плечу вблизи престола с Ингваровой стороны: в дорогих кафтанах, с золотыми перстнями на пальцах, покрытых шрамами. Тормар и Айрам в Витичеве рассказали ему о зимнем мятеже: разгневанный Ингвар призвал к себе половину витичевской дружины и Айрамову конницу, готовый перебить мятежников всех до одного. Но Свенельдич, как рассказал Тормар, как-то сумел с ними договориться и отослать прочь без сражения. Они ушли по Сожу на север, и где они сейчас, Тормар не знал: не то у Сверкера в Сюрнесе, не то убрались весной дальше, в Хольмгард, чтобы найти корабли, которые увезут их обратно за Варяжское море. Все это Тормар сообщил Ивору тайком от греков: тем вовсе не следовало знать, что часть Ингваровых людей так ненадежна и в любой день может из опоры превратиться во врага. «Мертвого врага, – щуря свои узкие глаза, добавил печенег Айрам. – Мы князя не предадим, рука не дрогнет».

Ефимий привез новую харатью с записью договора: Роман цесарь уже утвердил его.

– Принимал нас Роман цесарь в Золотой палате, по-гречески – Хризотриклиний, – рассказывал Ивор. Среднего роста, с легкой сединой в светлых волосах, он был человеком веселого нрава, но умел держаться важно, помня, какая сила стоит за его спиной. – Потом повели нас оттуда в церковь Богоматери Фароссой, тут же, в Мега Палатионе, то есть Большом Дворце.

Княгиня Эльга, внимательно его слушавшая, чуть расширила глаза в насмешливом восхищении: надо же, как Ивор, вышедший из простых хирдманов, понабрался учености, знает столько греческих слов! Бросила взгляд на Мистину, желая разделить с ним это тайное веселье. Мстислав Свенельдич, в роскошном красном кафтане, с золотыми браслетами на обеих руках, сам выглядел не хуже князя и стоял ближе всех к престолу, со стороны Ингвара. Рослый, красивый, он лучше всех воплощал мощь Русской земли и богатство, которое она сумела вырвать у судьбы.

Чуть обернувшись, Свенельдич тоже бросил на Эльгу быстрый взгляд. В красном с золотом греческом платье, с золотыми самоцветными подвесками на золотом тканом очелье, она была прекраснее небесной зари; в окружении белого шелка покрывала ее румяное лицо сияло, как солнце, зеленовато-серые, смарагдовые глаза, унаследованные от Олега Вещего, блестели ярче самоцветов. В такие дни, когда она одевалась в самые ценные свои уборы, вид ее вызывал и восхищение, и благоговение; взгляды всех в гриднице то и дело устремлялись к ней, взоры стремились насытиться божественной красотой, как будто само солнце ненадолго сходило к киянам и нельзя было упустить хоть мгновение, пока оно здесь.

Нынешним ранним утром, когда в Киеве уже знали, что посольства прибудут в середине дня, Мистина приехал на княжий двор совсем рано и заметил, как княгиня входит в поварню. Пошел за ней – ни о чем не мог думать, пока с ней не поздоровается. В тот ранний час на ней было простое льняное платье, немаркого, как осиновая кора, серовато-зеленого цвета, почти никаких уборов, кроме любимого ее греческого ожерелья из круглых жемчужин и зеленовато-голубых смарагдов. Когда он вошел, она наблюдала, как служанки готовят к запеканию в «мясных ямах» две-три свиные туши, разрубленные на части: начиняют чесноком и чабрецом, обмазывают медом. Сама княгиня держала миску меда и соломенную метелочку. Увидев Свенельдича, отставила миску, лицо ее просияло. Восемь лет они были знакомы, и уже лет пять, как один вид Мистины стал заливать светом ее душу – будто солнце всходило, наполняя мир красотой и жизнью.

Мистина подошел с видом почтительного расположения – ему, как зятю княгини, мужу ее сестры Уты, позволялось куда больше, чем прочим боярам. Эльга улыбнулась, шагнула навстречу, подставила лицо, чтобы он ее поцеловал; опустила веки, чтобы всем существом впитать тепло этого быстрого поцелуя, несущего память о множестве куда более долгих и горячих поцелуев. Мистина ощутил, как от его прикосновения Эльгу пронизал трепет, и в нем вспыхнула кровь.