Дмитрий Дмитриев - Золотой век

— Зачем умирать, живи; я деньги за тебя заплатил, хорошие деньги.

— Ты меня купил для продажи? — переставая плакать, спросил Серебряков у татарина.

— Известно, для продажи… Ты мне не надобен. Кто даст за тебя барыш, тому и продам.

— Что же это? Меня продают, как какую-нибудь вещь; лучше разом прекратить страдания и броситься в море, чем жить в тяжелом рабстве, — тихо произнес Серебряков.

В отчаянии он решился покончить с собою и стал выжидать удобного времени. Хитрый татарин понял его мысль и стал следить за невольником.

Ему не человека было жалко, а денег, затраченных на него.

Татарин на ночь крепко привязывал несчастного Серебрякова на палубе к мачте, а днем не отступал от него ни на шаг.

Когда первый порыв отчаяния прошел у Серебрякова, он волей-неволей принужден был примириться со своим положением. Серебряков был верующий христианин. Мысль о самоубийстве он старался прогнать от себя.

Серебряков был молод, ему хотелось жить. Живут и в несчастьи люди и не ропщут на свою судьбу… «Что же делать, надо и мне смириться и нести крест, данный мне Богом».

И бедняга невольник смирился и стал выжидать, куда еще судьба его забросит.

Татарин Ибрагим дорогою обходился с ним довольно гуманно и, догадавшись, что его невольник теперь успокоился, не стал на ночь привязывать его к мачте.

Кормил он Серебрякова хорошо и для подкрепления давал ему крепкого виноградного вина.

— Ты затем меня и кормишь сытно, чтобы я не отощал, ведь так? — как-то раз спросил он у татарина.

— Затем, затем… Тощего тебя никто не купит, никому ты не нужен.

— Ты свези меня, Ибрагим, в Россию, там за меня тебе дадут очень большой выкуп, — посоветовал татарину Серебряков.

— Нет, нет, выкуп не дадут, а голову с меня снесут.

— У нас в России не существует теперь казни, и опасаться тебе, Ибрагим, нечего.

— Разговаривай! Меня не проведешь… Свези я тебя в Россию, ты первый же моей казни потребуешь. Не в Россию я тебя свезу, а в Турцию и там продам. Ведь не одного тебя везу я на продажу, а поболе двух десятков невольников и всех вас продам на рынке в Константинополе.

И на самом деле, татарин вез несколько невольниц и невольников для продажи; такая же участь предстояла и несчастному Серебрякову.

XX

После долгого плавания по Черному морю корабль, на котором, в числе других невольников, находился Сергей Серебряков, бросил якорь у Константинополя, на одной из пристаней Босфора.

Татарин Ибрагим со своим «живым товаром» с корабля пошел по кривым и узким улицам, и притом грязным, вонючим, потому что турки не стеснялись выбрасывать на улицу всякую нечистоту, даже падаль; голодные собаки целыми стаями бродили по улицам и переулкам Константинополя, рылись в отбросах и пожирали падаль. Воздух на улицах бы наполнен миазмами, так что у бедного Серебрякова, и без того ослабевшего от плавания, кружилась голова, и он едва мог идти.

Серебрякова и других невольников, в числе их находились две-три женщины, татарин Ибрагим со своими вооруженными слугами пригнали к какому-то сараю, построенному из камня; сарай был довольно просторный, но совершенно лишенный света.

Невольников вогнали в этот сарай, принесли им еды, состоявшей из плохой баранины и хлеба, вместо питья дали какую-то бурду — воду, немного разбавленную красным вином, и заперли их на ночь на замок.

Невольники, усталые, измученные, улеглись спать на голом полу; им не дали даже соломы для спанья; лег и Серебряков; но сон был далек от него. Невольники были разных наций, а большинство из них армяне и персияне, и никто, конечно, не говорил по-русски, так что Серебрякову пришлось находиться в среде невольников, так сказать, особняком; невольники не обращали на него никакого внимания.

Едва только прошла ночь и улицы Царь-града осветило раннее солнце, как Ибрагим со своими работниками вошел в сарай, разбудил спавших невольников и погнал этот «живой товар» на рынок для продажи.

Торговля рабами шла в Константинополе открыто и никем не преследовалась.

«Промышленники этого рода так открыто вели свои дела, то обязаны были, как торговцы всяким другим товаром, записываться в гильдию и получали патент на торговлю. Многие из них, окруженные толпою невольников и невольниц разных наций, предпринимали путешествия в главнейшие города Европейской Турции, где они являлись к турецким вельможам. Невольников и невольниц выставляли в ряд, вельможи расхаживали, осматривали их и торговались. Барышник часто заламывал такую цену, что турок, при всем желании пробрести новую невольницу, давал только половину требуемой суммы, а в придачу предлагал двух-трех старых рабов. Таким образом, меняли и продавали людей, точно дело шло о каком-либо животном»[13].

Ибрагим на рынке выбрал самые лучшие места и расставил своих невольников и невольниц в ряд; невольницы были уже пожилые, поэтому не находили себе покупателей; однако татарину посчастливилось и он скоро продал почти всех невольников; осталось немного.

Серебрякова, бледного как смерть, торговец-татарин поставил на самом видном месте; он рассчитывал на выгодную продажу «русского пленника». Русские очень редки на продажном рынке.

Ибрагим на чем свет стоит расхваливал свой товар, в особенности же русского пленника.

Турки осматривали оставшихся от продажи невольников, бесцеремонно вышучивали их, приказывали открыть рот и смотрели на зубы.

С каким-то особенным терпением бедняк Серебряков переносил все то унижение, какому он подвергался, как продаваемый на рынке невольник.

Его точно так же осматривали и ощупывали со всех сторон, так же заставляли открывать рот.

Татарин Ибрагим, ведя на рынок Серебрякова, нарядил его в какой-то полувосточный, полуевропейский наряд.

Ибрагиму на рынке, как уже сказали, повезло, он продал, и притом довольно выгодно, и остальной свой «живой товар»; остался непроданным один только Серебряков, — он был так худ и бледен, что его никто не решался покупать, несмотря на все выхваливания продавца-татарина.

— Почтеннейший паша, купи этого невольника, он молод, крепок, силен и ловок, будет работать за десятерых, право, купи, а я уступлю, возьму только свою цену, — громко говорил татарин, обращаясь к какому-то турку в чалме; турок был седой старик.

— А сколько возьмешь? — спрашивает его покупщик-турок.

— Свою цену, сто золотых.

— Сто золотых за такого раба… Да ты рехнулся, пес, он не стоит и половины.

— Помилуй, господин, невольник здоров, а бледен он от усталости; из ста золотых немного уступлю.

— Долго торговаться, меня рабом ты не надуешь. Нет ли у тебя невольниц молодых, я куплю, хорошие дам деньги.

— Невольниц продал, господин, а были хорошие невольницы, молодые, красивые.

— А что для меня, пес, не поберег? За невольниц-краса-виц я не пожалею золота, много, много золота дам, только доставь мне для гарема красивую невольницу, — говорил старик-турок Ибрагиму.

— Доставлю, господин, доставлю.

— А когда доставишь?

— Скоро, господин.

— А не обманешь, пес?

— Зачем обманывать, господин, ты мне золото, а я тебе красотку.

— Да, да… гяур… я тебе золото, а ты мне черноокую красотку…

— А невольника, господин, купи, задешево отдам, — опять предлагает Ибрагим покупателю несчастного Серебрякова.

— Такого и даром не возьму; мне нужен невольник сильный.

Правоверный, проговорив эти слова, отошел от продавца «живым товаром».

— Вот и считай барыш, немало золота я дал за этого дохлого русского, а его никто не покупает; куда мне теперь его девать? Придется прежде откормить хорошенько, а то и на самом деле он на мертвеца похож… Откормлю, а там и на рынок — надо товар лицом продавать, говорит русская пословица… — рассуждал сам с собой татарин.

А злополучный Сергей Серебряков, безропотно покорившийся своей судьбе, стоял на рынке молча; обросшая длинными волосами его голова была печально опущена; выразительное, красивое лицо, обросшее бородой, было мертвенно бледно; от нравственного потрясения, от страшного, безысходного горя он едва держался на ногах.

Какую душевную муку переносил этот страдалец, жертва людской несправедливости, людской злобы!

— Эй, ну, что ты опустил свою башку, ты ровно умирать собрался! Приободрись хоть немного; раскис, словно баба…. Ведь и то никто тебя у меня не покупает. Ну, что ты стоишь, ровно казни ждешь! — прикрикнул татарин на Серебрякова.

— Лучше было бы мне, если бы ты меня убил, — с глубоким вздохом промолвил ему в ответ злополучный Серебряков.

— Убить тебя? А кто же вернет мне золото, которое я заплатил за тебя… Нет, русский, ты не умирай и смерть себе не накликай… Вот я найду покупателя, продам тебя… Тогда ты волен с собой делать что хочешь.