Песня жаворонка - Уилла Кэсер

его сердцевина и составляет всякую интерпретацию. Вот почему ощущаешь такую уверенность в ней. Послушаешь ее час или около того — и уже ничего не боишься. Все мелкие страхи, которые бывают с другими артистами, исчезают. Тогда устраиваешься поудобнее и говоришь себе: «Нет, этот голос никогда не предаст». «Treulich geführt, treulich bewacht»[129].

Арчи с завистью смотрел на возбужденное, торжествующее лицо Фреда. Как же здорово, должно быть, по-настоящему понимать, что она делает, а не довольствоваться чужими рассказами, думал доктор. Он взял бокал и вздохнул.

— Похоже, сегодня мне нужно как следует остыть. Я буду рад хоть ненадолго забыть о партии реформ. — И продолжил уже серьезно: — Да, Фред, мне показалось, это звучало очень красиво, и сама она тоже была очень красива. Я и не воображал, что она может быть такой красавицей.

— Потрясающая, правда ведь? Каждая поза — картина, и всегда правильная картина, полная легендарной, сверхъестественной сути, которую она в нее вкладывает. Такое исполнение молитвы Эльзы я слышу впервые. А как она смотрела! Через весь зрительный зал и через стену навылет. Конечно, когда есть Эльза, которая может так видеть сквозь стены, видения и рыцари Грааля приходят сами собой. После ухода Лоэнгрина эта девушка станет настоятельницей монастыря. Она создана для того, чтобы жить идеями и воодушевлением, а не мужем.

Фред сложил руки на груди, откинулся назад в кресле и тихо запел:

— In lichter Waffen Scheine, Ein Ritter nahte da[130].

— Разве она не умирает в конце? — осторожно спросил доктор.

Фред улыбнулся и протянул руку под стол.

— Некоторые Эльзы умирают, а она нет. У меня осталось отчетливое впечатление, что она только начала. Холодненького, доктор.

Он ловко обернул салфетку вокруг зеленого стекла, пробка подалась и выскочила с мягким хлопком.

— А теперь нам нужен еще один тост. На этот раз ваша очередь.

Доктор наблюдал за игрой пузырьков в бокале.

— Тот же тост, — сказал он, не поднимая глаз. — Этого достаточно. Я нс перекрою вашу ставку.

Фред наклонился вперед и пристально посмотрел ему в лицо.

— В том-то и дело, поднимать ставку уже некуда. Повторим!

— Повторим, и опять за нее же!

Доктор поставил бокал.

— Похоже, сегодня это лекарство на меня не действует. — Он закурил сигару. — Честно говоря, Фредди, я бы хотел лучше понимать, к чему она стремится. Мне завидно, что вы так в этом разбираетесь, а я — нет.

— Разбираюсь? — Фред вскочил. — В бога душу, она пустила вас в дом сегодня ночью! Когда любого другого она спустила бы с лестницы, насколько я ее знаю. Оставьте мне хоть что-нибудь; чтобы я мог хоть как-то оправдать пять баксов, потраченные на билет.

— По-моему, за свои пять баксов вы получили немало, — горестно сказал Арчи. — И именно это в конечном счете ее волнует — что люди получают.

Фред закурил, затянулся пару раз и отбросил сигарету. Он развалился в кресле, бледный и осунувшийся от жестокой сосредоточенности, которая таится в солнечных тенях виноградника. Голос звучал непривычно отстраненно, словно откуда-то издалека:

— Видите ли, Арчи, все очень просто, это естественное развитие. Это именно то, о чем говорил Малер еще тогда, в самом начале, когда она пела Воглинду. Идея, основная идея пульсирует за каждым тактом ее пения. Она упрощает персонаж до музыкальной идеи, на которой он построен, и все подчиняет ей. Люди, болтающие о том, что она великая актриса, похоже, не улавливают, откуда у нее берется это понимание. Все сводился к ее изначальному дару, ее огромному музыкальному таланту. Вместо того чтобы изобретать кучу ходов и уловок для обрисовки образа, она постигает его суть и позволяет музыкальному рисунку позаботиться обо всем. Партитура выливает ее в формы этих прекрасных поз, заставляет свет и тени скользить по ее лицу, поднимает и роняет ее. Она стоит на партитуре, как раньше стояла на музыке Рейна. Рассказывайте мне про ритм!

Доктор с сомнением нахмурился, когда над скатертью показалась третья бутылка:

— Вы не слишком увлеклись?

Фред рассмеялся.

— Нет, я трезвею. Видите ли, наш ужин плавно перешел в завтрак, вроде свадебного завтрака. Я себя чувствую как-то свадебно. Но я не против. Знаете, — продолжал он, пока вино булькало в бокал, — вчера вечером, когда заиграл свадебный марш, мне пришло в голову, что любой дурак может заказать его себе для похода к алтарю с какой-нибудь шлюшкой, которой удалось его окрутить. Но не каждому выпадает увидеть… ну, то, что мы увидели вчера вечером. В жизни есть и свои утешения, доктор Говард Арчи, хоть они и приходят замаскированными. Вы смотрели на нее, когда она спускалась по лестнице? Интересно, откуда у нее этот взгляд яркой утренней звезды? Достает до последнего ряда галерки. Я самые разные места в зале перепробовал. Открою вам секрет, Арчи: эта пробивная сила была одним из первых признаков, по которым я догадался. Я заметил это еще там, в Аризоне, на открытом пространстве. Это, сказал я себе, присуще только великим.

Фред встал и начал ритмично расхаживать по комнате, засунув руки в карманы. Доктора удивляло, что он не шатается и движется совершенно свободно. Только в речи слышались легкие запинки.

— Понимаете, Арчи, Эльза — это не совсем та партия, которая подходит голосу Теи, как я его себе представляю. Такая роль слишком лирична для нее. Она справляется, но в этой роли нет ничего, что село бы на нее как влитое, кроме разве что длинного дуэта в третьем акте. Там, конечно… — Он вытянул руки, словно что-то измеряя. — …мы точно понимаем, где находимся. Но погодите, вот ей дадут спеть что-нибудь, что действительно ляжет в ее голос, и я буду праздновать еще сильнее.

Арчи разгладил скатерть рукой.

— Фред, сильнее уже совершенно точно некуда.

Оттенбург запрокинул голову и рассмеялся:

— Это энтузиазм, доктор. Не вино. Я испытывал такой же душевный подъем из-за всякой ерунды: обедов пивоваров и политических оргий. Вы, Арчи, тоже иногда позволяете себе экстравагантные поступки. И больше всего мне в вас нравится именно этот энтузиазм, совсем не практичный и не благоразумный, откровенно донкихотский. Вы не совсем то, чем кажетесь, и сами кое-что скрываете. Живя среди волков, вы сами волком не стали. Lupibus vivendi non lupus sum[131].

Доктор как будто смутился:

— Я просто думал о том, какой усталый у нее был вид, словно ее ощипали, сорвали с нее дивное оперение, а все удовольствие досталось нам. Нам бы не сидеть тут и веселиться, а уныло отправиться спать.

— Я понимаю, о чем вы. — Оттенбург подошел к окну и