Мстислав, сын Мономаха - Олег Игоревич Яковлев

как обычно, кратко, но убедительно, и Мстислав, глядя на жену, такую большую, холёную, полную, почувствовал глубокую благодарность к этой женщине, которая, несмотря на всю свою леность, всегда поддерживала его в трудный час, умела находить верные, такие нужные слова.

«Воистину, чем не великая княгиня!» – подумал Мстислав.

Он подошёл к Христине и с улыбкой провёл ладонью по её шелковистым волосам. Княгиня потянула его за руку и приложилась к ней пухлой румяной щекой.

«Мы столь разные, а всё ж столь близки». – Мстислав рассмеялся и, высвободив руку, сел на край кровати у её ног.

В дверь настойчиво постучали. На пороге показался боярин Мирослав Нажир.

– Княже, с киевской дороги едет кто-то. Ратники оружные.

– Кто ж то быть может? – встревожился Мстислав.

Он поспешно нахлобучил на голову шапку, набросил на плечи кожух и вышел через холодные сени на крыльцо.

У околицы села громко переговаривались воины.

– Откуда будете вы?!

– С Ростовской земли! Дань в Киев возили!

– А мы новгородчи! Со князем Мстиславом едем!

– Где ж сам князь? – Голос показался Мстиславу знакомым.

Через несколько мгновений из темноты к крыльцу метнулись всадники. Кто-то, сорвав с головы шапку, бежал навстречу князю. Свет зажжённого факела осветил лицо и длинные волосы соломенного цвета.

– Олекса! Друг! – Мстислав не удержался, бросился вниз по ступеням и попал в объятия товарища. Долго радостные, ошеломлённые внезапной встречей, они смотрели друг на друга и не могли вымолвить ни слова. Да и не знали толком, что сказать.

Первым пришёл в себя Мстислав.

– Пойдём, друже, в избу. Тамо побаим, – пригласил он Олексу. – Правда, княгиня моя со детьми спят уже. Но ничего. Мы тихо.

Они прошли в утлую горницу и сели за стол.

– Тебя и не узнать, Олекса. Цепь златая на шее, шапка горлатная, кафтан с узорочьем, – улыбаясь, говорил Мстислав. – Сколько ж лет не видались мы?

– Да с того лета, как на поганых ходили. Помнишь? Велемира когда… – Олекса осёкся, отвёл очи в сторону и, заметно помрачнев, поджал уста.

Вспомнилось ему Мстиславово равнодушие, когда пришла в Переяславль весть о гибели Велемира. Нет, не сочувствовал тогда их горю князь, притворялся, напускал на себя печаль и скорбь. И не может быть теперь у него, Олексы, со Мстиславом прежней дружбы. Как мог он в порыве радости забыть его чёрные равнодушные глаза?!

– Помню его, – глухо вымолвил Мстислав. – Тогда, друже, честно тебе скажу, и не думал особо о гибели дружинника сего, в горячке был после сечи у Хорола. А теперь вот… Брат его меньшой, Василько, у меня в дружине. Как и Велемир, буен на рати. Прошлым летом на чудь мы ходили, так он первый на стену крепостную полез. Обещал матери беречь его. Мыслю, для начала сотским поставлю в Белгороде, а то, может, и в Киеве самом. Парень храбрый, с годами, думаю, остепенится.

Олекса резко поднял голову и удивлённо взглянул на Мстислава. Как показалось ему, испытывал сейчас Мстислав в душе чувство вины за то, девятилетней давности, безразличие к чужой смерти и словно бы просил прощения.

Олекса слабо улыбнулся.

– Лепо, княже. Лепо, что помнишь всё. И я помню такожде. И как тебе песни пел, и как на рати ходил, и как на Суле ты половчина срубил. И Велемира, – грустно вздохнул он.

– Ныне ты, сказывали люди, посадник во Владимире-Залесском. Как там, не скучаешь ли? – спросил Мстислав.

– Да нет, куда там скучать! – Олекса невольно рассмеялся. – Дел невпроворот.

С печи спрыгнула непоседливая Агафья. Любопытная мордочка её выглянула из-за тоненькой цветастой занавески.

Христина, уже поднявшаяся, недовольно цыкнула на дочь и, наскоро одевшись, вышла во двор отдавать распоряжения челядинцам.

Заметив Агашу, Олекса спросил:

– Твоя молодшая? Князь Владимир о ней баил в Киеве.

– С чего вдруг? – В душу Мстислава закралась тревога.

«Никак замуж выдать хощет. Дитя столь малое! Вон как Рогнеда – вышла, а нынче мается токмо с Ярославцем. И почто согласился я тогда выдать её? Нет, уж с Агафьей такого не будет. Не позволю!»

Олекса лишь пожал плечами в ответ на Мстиславов вопрос. Он был далёк от забот собеседника.

– Отче, я на двор пойду, можно? – попросилась Агаша.

– Никуда не пойдёшь! Хлад! – раздался откуда-то сзади хрипловатый голос вернувшейся Христины.

Агаша огорчённо вздохнула и полезла обратно на печь. Мстислав проводил её ласковым взором и снова обратился к Олексе:

– Друже, может, воротишься ко мне. Вместе будем в Белгороде, в Киеве. Я тебя воеводой поставлю.

– Нет, княже, – с грустной улыбкой ответил Олекса. – Спаси тебя Бог, но… У каждого из нас свой в жизни путь. Многотрудный путь. Не могу я, прости. Прикипел душою ко Владимиру-Залесскому. Да и не токмо к нему – ко всей Суздальщине. В тех местах, на тех лугах детство моё прошло, там – отчина моя. Нет, не могу оставить се. Пойми.

– Понимаю, друже. У меня-то тоже, честно скажу, с Новгородом когда прощался, ком к горлу подкатил. Так привык ко граду сему. И теперь еду вот, а не верится, что не ворочусь боле.

Они просидели при тусклом свете тонкой свечи до утра, а затем расстались, расцеловавшись на прощанье. И казалось Мстиславу, будто оторвали у него от сердца что-то близкое, такое, что никогда уже к нему не вернётся.

Но нельзя жизнь поворотить вспять, и княжеский поезд продолжил свой путь. Медленно ехал Мстислав верхом на коренастом буланом скакуне по крутому берегу скованного льдом Днепра и не замечал стоящих в глазах слёз.

Дорога змейкой петляла по склонам заснеженных холмов. Сколько таких путей, извилистых и трудных, осталось у Мстислава за спиной? А сколько ещё ожидает его впереди – долгих, утомительных, тяжких?! Неизведанны и неисповедимы пути жизни.

Глава 88

За слюдяными окнами шумела неистовая вьюга. Палата была жарко натоплена, в муравленой изразцовой печи играли весёлые языки огня. Старый князь Владимир сидел за деревянным столом с украшенными резьбой тонкими ножками и, разворачивая длинный свиток, со вниманием вчитывался в написанные строгим уставом красной киноварью строки. Длинная белая борода Владимира касалась стола и шуршала по свитку, когда князь поворачивал голову. И только это шуршание, потрескивание дров в печи да свист ветра за окнами нарушали тишину покоя.

Но вот раздались вдали громкие голоса, послышался хрипловатый женский смех, и в палату вбежала, стряхивая на ходу с дорогого, саженного жемчугами кожуха снег, молодая княгиня Анна.

– Чего так скоро? – строго поглядев на жену из-под нахмуренных седых бровей, спросил Владимир.

– Холод. Ветер. Мороз.

Княгиня села рядом и прижалась к нему, словно стараясь согреться.

– А ты всё читаешь? Что? Новый