Паулина Гейдж - Искушение богини

Много времени прошло с тех пор, как она в последний раз надевала мужскую повязку. Мерире недоумевающе посмотрела на нее, когда она оттолкнула в сторону принесенное ей платье и приказала достать один из своих старых нарядов. Они по-прежнему лежали в сундуке за дверью, сложенные аккуратной стопкой, точно так, как их оставила Нофрет. Пока Мерире стояла и пялила на нее глаза, Хатшепсут сама взяла из стопки верхнюю повязку и обернула ее вокруг талии. Она подошла как нельзя лучше, словно только вчера снятая, и Хатшепсут застегнула поверх украшенный драгоценными камнями пояс и надела на голову желтый шлем. Мерире нашла воротник из электрума с цветами из аметиста и яшмы и обернула его вокруг ее шеи. Натягивая белые кожаные сапоги, Хатшепсут приказала Мерире найти Перхора и послать его запрягать в колесницу лошадей.

Мерире вышла, но, прежде чем направиться в конюшни, зашла к старшему управляющему Тутмоса. Хатшепсут никогда не выезжала по утрам, и фараону наверняка будет интересно. Управляющий послал ее выполнять поручение, а сам приказал писцу написать Тутмосу записку.

Фараон как раз сидел в шатре на окраине Фив, вокруг него собрались генералы, а перед ним в долине расположилась армия. Прочитав записку, он как-то странно притих.

– Она знает, – прошептал он.

– Прошу прощения, ваше величество? – переспросил Нахт. Но Тутмос только тряхнул головой и приказал принести еще вина. Уже недолго осталось, надо только подождать. Утром они отправятся в поход. Утром…

Беговой круг искрился на солнце, ослепительно сверкала горячая земля. Перхор ждал Хатшепсут, стоя в золотой колеснице, лошади вставали на дыбы и рвались вперед. Увидев женщину, он спрыгнул на землю и передал ей поводья.

Она с улыбкой поприветствовала его и ступила на колесницу, натягивая рукавицы.

– Постой сегодня рядом со мной, Перхор, – окликнула она его. Он послушно вскочил на колесницу и встал у нее за спиной.

– Сегодня мы не будем ездить по кругу, – сказала Хатшепсут, натягивая поводья. – Съездим для разнообразия в пустыню.

Лошади заржали и пошли рысью. Перхор легко держал равновесие, ветер приятно холодил ему лицо.

– Фараону это не понравится, ваше величество, – крикнул он ей в ухо.

Она повернула голову и ухмыльнулась, настегивая лошадей.

– Пусть он сгниет, твой фараон! – откликнулась она, и ветер унес ее слова. Они с грохотом вылетели на дорогу, ведущую к реке, но почти сразу резко взяли влево и понеслись вдоль линии скал к плоской равнине, которая открывалась за ними.

Все утро она хлестала лошадей, и они мчались галопом по пустыне, так что песок впивался в кожу, набивался в носы и рты. Полуденное солнце стояло в зените, обжигающий огненный ветер выжимал из них пот и опалял кожу. Перхор, уцепившись в борта колесницы, едва удерживал равновесие, дивясь про себя, откуда взялось столько сил у этой женщины, которая все три года, что он служил ей, оставалась такой спокойной, почти холодной, неторопливой и молчаливо-загадочной. Следы от колесницы исполосовали песок на много миль вокруг, а они все носились взад и вперед, задыхаясь в тучах красной пыли, поднятой ими. Когда в голову колесничего уже начала закрадываться мысль, не пора ли ему выхватить вожжи из ее рук и положить конец этому безумию, она вдруг развернула лошадей и направила их к проходу в скалах, за которыми лежал такой знакомый и надежный берег. Он закрыл глаза и с облегчением вздохнул, шепча про себя молитву. Лошади, спотыкаясь, добрели до казарм и остановились, взмыленные и понурые. С трудом спустившись с колесницы, он подал ей руку, но она еще долго стояла неподвижно, переводя взгляд с низких каменных строений на деревья, окружавшие плац, а с них на берег реки. Когда она наконец вложила руку в его протянутую ладонь и спрыгнула на землю, он увидел, что она плачет, слезы бежали по ее щекам, оставляя дорожки в пыли, покрывавшей лицо.

– Умойся и переоденься, Перхор, – приказала она. – Как только будешь готов, придешь доложить мне в мои покои.

Он поклонился, а Хатшепсут оставила его и устало побрела к воротам, а оттуда по парковой дорожке к своей двери. Он удивился: что это она надумала? Раньше она никогда не звала его до заката.

В ее покоях было тихо и темно, а после пекла, которое царило за их стенами, даже прохладно. Она не стала звать Мерире, сняла шлем, повязку и покрытые пылью драгоценности и побросала все это на ложе. Потом пошла в ванную, где ополоснулась холодной водой, и вернулась в спальню, оставляя повсюду лужицы воды, которая приятно стекала по загорелому телу. Там она открыла все свои сундуки и с величайшим тщанием выбрала себе наряд: синюю с золотом набедренную повязку, изготовленную по случаю обряда очищения Неферуры, пояс из золотых и серебряных звеньев, гладкие золотые браслеты, золотые сандалии, маленькую золотую диадему с перьями Амона и широкий воротник из чистого золота, украшенный бирюзой. Потом она подошла к алтарю и помолилась, крепко зажмурившись и стараясь не думать ни о чем, кроме присутствия Отца.

Наконец она поднялась, кликнула Мерире, села перед зеркалом из меди и стала ждать, когда девушка приготовит горшочки и баночки.

– Как следует накрась мне лицо, – сказала она. – Веки сделай голубыми и присыпь золотой пылью, да смотри, чтобы черные линии от глаз к вискам были прямые.

Прикосновения Мерире были легкими, и Хатшепсут бесстрастно наблюдала, как прохладная краска покрывает ее кожу.

«Ах, если бы мое тело состарилось… Если бы лицо покрыли морщины, кожа под глазами и на подбородке обвисла. Если бы кровь не пела в моих жилах, как ручей, что журчит и смеется среди гладких камней. Если бы… Вот именно, если бы».

Когда Мерире взяла гребень и провела им по густым черным волосам, Хатшепсут подняла диадему, укрепила ее на лбу и устремила последний долгий взгляд на смутно мерцающий в зеркале овал своего несравненного лица. Потом со стуком положила зеркало.

– Хватит, – сказала она. – Пойди к старшему управляющему и скажи, что я готова.

Мерире замялась:

– Ваше величество, я не понимаю.

– Ты – нет, но он поймет. Иди же, ибо я в нетерпении. Служанка торопливо поклонилась и вышла. Хатшепсут встала из-за туалетного стола и, пройдя через всю комнату, вышла на залитый ослепительным солнечным блеском балкон. Услышала за спиной тихие шаги Пер-хора и попросила его:

– Принеси мне кресло.

Когда кресло было принесено, она села прямо на солнце и стала глядеть на сады, спускающиеся к воде деревья и медно-рыжие холмы за рекой.

– Ра клонится к западу, – сказала она.

Перхор кивнул и ничего не ответил, облокотившись о перила, его гладкое молодое лицо ничего не выражало. Так они и сидели в глубоком и дружелюбном молчании: он гадал, когда она скажет, зачем позвала его; а она была занята тем, что впитывала в себя веселое великолепие испещренного солнечными бликами пейзажа, который раскинулся перед ней, и отпускала нити, связывавшие ее с жизнью, чувствуя, как ослабевает ее хватка, по мере того как они одна за другой сворачиваются и уползают в темную даль прошлого.

Когда далеко позади них старший управляющий постучал в дверь, а потом прошел через комнату и остановился перед ней с серебряным подносом в руках, она посмотрела на него с таким трепетом, точно никогда раньше не видела.

– Ваше полуденное вино, – сказал он и с поклоном поставил поднос на серый камень рядом с ее креслом.

И тут Перхор, словно очнувшись, бросился к ним через балкон с криком:

– Но вы ведь не пьете вина до обеда, ваше величество. Я знаю! – закончил он встревожено, его глаза перебегали с серебряного кубка на невыразительное лицо старшего управляющего и обратно. И вдруг, взглянув в улыбающиеся глаза Хатшепсут, он все понял.

– Сегодня пью, Перхор, – сказала она ровно. – Управляющий, ты можешь идти.

– Мне очень жаль, ваше величество, – забормотал тот, – но у меня есть приказ самого Единого не покидать вас.

Перхор гневно выпрямился и двинулся на него, но Хатшепсут только коротко кивнула, точно иного ответа и не ждала.

– Даже сейчас Тутмос трясется, как бы я не выскользнула из его хватки и не погубила его, – рассмеялась она. – Бедный Тутмос! Бедный, бедный, неуверенный в себе Тутмос! И все же я прошу тебя, управляющий, выйти и подождать в коридоре. Я не спрыгну с этого балкона и не убегу. Если хочешь, пришли ко мне кого-нибудь из царских телохранителей, ибо я предпочитаю отойти в компании честного солдата, а не приспешника моего племянника-пасынка!

Управляющий побелел.

– В этом нет нужды, ваше величество, – чопорно сказал он. Потом повернулся на пятках и вышел из комнаты, закрыв и заперев за собой дверь.

Перхор опустился рядом с ней на колени, и она взяла его руки в свои.

– Не пейте, ваше величество! – взмолился он. – Подождите. Удача может еще улыбнуться вам.

Она печально покачала головой и наклонилась, чтобы поцеловать его темноволосую макушку.