Сын весталки - Ольга Александровна Шульчева-Джарман

— Ты правильно сказал — мы любим жизнь, — ответил его друг медленно, словно подбирая слова. — И мы не любим смерть. Совсем. Она — наш враг, потому что она — враг Бога.

— Почему же вы готовы умирать…

— …на каждом перекрестке?

— Я не имел в виду эту обидную поговорку.

— Она вовсе не обидная, если вдуматься. Мы бросаем смерти вызов. Но это страшно.

— Вот как… Но постой — вы бросаете, а ваш Бог? Он как-то потом вас наградит, или спасет… ну, тело, понятно, не нужно никому, а душу потом наградит и даст ей божественную радость? Так я понял? Вы ищете загробной радости после битвы со смертью?

— Нет, нет, нет! — Кесарий взмахнул руками. — Нет!

— Ты начинаешь сердиться.

— Не начинаю я сердиться. Бог победил смерть. Мы идем за Ним. Если мы искренне бросаем смерти вызов — мы встречаемся не с ней, а с Богом.

— Ну, вот это я и имел в виду.

— Мы, целиком, а не души, понял?

— О, вот это я никогда не пойму. Ваши мученики же не воскресли! Хотя я не сомневаюсь в их блаженстве.

— Они ждут воскресения.

— Ну, хорошо, это ты в это веришь. А если это обман?

— Да не обман. И не «верю». Я знаю, понимаешь, знаю, что Иисус воскрес. Внутри себя знаю. Ты же набросился на Пистифора, когда тот стал говорить несуразные вещи, потому что твой опыт тебе говорит иное!

— На Пистифора?

Каллист задумался.

— Понял. У вас есть опыт. Его нельзя передать словами… полностью, понятно для всех передать. А для тех, у кого такого опыта нет — не буду обсуждать, истинного или ложного, — это кажется странным, противоречивым и смешным. Это похоже на мистерии.

— Немного похоже, — кивнул Кесарий.

— То есть — смерти вы боитесь, как все, но вы словно через нее куда-то проходите. Я понял — вы любите жизнь. Даже такой, какая она здесь, полная страданий.

— В ней есть отблеск настоящей жизни, которой живет Воскресший из смерти Сын Божий.

— То есть Он воскрес и живой с телом, как человек?

— Да, гробница осталось пустой.

— Вот этого не может быть.

— Ты сам запираешь себя в замкнутый круг своим решением.

— Он, то есть, по-твоему, опять принял тело, которое, как я знаю, было изранено и изуродовано страданиями? Это нелепо, Кесарий!

— Я не про оживление трупов тебе толкую, а про воскресение мертвых. Есть разница.

— Если у тебя есть такой опыт, это не значит, что ты не обманываешься.

— А если у тебя нет такого опыта, это не значит, что те, у кого он есть, обманываются.

— Ну и где, по-вашему, сейчас Иисус?

— Где пожелает. Он Бог.

— А тело Его где тогда?

— Он с телом — где пожелает. Он одновременно Бог и Человек.

— А смертельные раны?

— У Него тело преодолевшего смерть. Он целиком свободен. Он свободен от смерти. Он убил ее своей смертью.

— Это поэзия и только.

— Это образ, потому что иначе не скажешь. Потому что опыт превышает слова.

— То есть вы говорите, что тот самый человек из Галилеи, которого убили, в том же самом теле, теми же ногами, ходит по дорогам ойкумены?

— Да, в том же самом теле, теми же ногами. К тому же Он еще и ходит в раю, и сходит в глубины преисподней. Тело Его пронизано Его Божеством, стало обоженным. Как говорим мы — прославленным. Он полностью свободен.

— А, то есть, это уже не Его тело, не человеческое, а тело Бога?

— У Бога тела нет, чему учили тебя платоники? Или ты эпикуреец? Веришь в богов из атомов? Я, хоть и последователь Асклепиада Вифинского, но совсем не эпикуреец. Это разные учения, только для папаши моего все одно — что онки, что атомы, что…

— Погоди, — перебил увлеченного Кесария Каллист, немного обеспокоенный нездоровым, по его мнению, воодушевлением друга. — Так. Ты сам запутался и меня запутал. Давай снова про это самое тело Бога.

— Бог принял человеческое тело и стал человеком, как один из нас, — «воплотился» — чтобы принять смерть. И как Бог, воскрес, победив ее. Он вочеловечился. Бог стал навсегда еще и человеком.

— Знаешь, что? — после паузы сказал Каллист, покусывая травинку. — Знаешь, что?

Кесарий, не отвечая больше, смотрел на оживленную муравьиную тропку.

— Я не знаю, что надо пережить, чтобы в такое верить, — продолжил Каллист. — Я знаю одно — это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Кесарий улыбнулся.

— И прости, что я начал этот спор. Ты утомлен. Тебе только не хватало продолжения диспута! Знаешь, что — сейчас пообедаем, и ты ляжешь спать, а я займусь приготовлениями. Я думаю, твои рабы-вольноотпущенники еще не разбежались.

+++

— Да, Коста, я — христианин.

— И поэтому хочешь помочь мне бежать? — усмехнулся сын кесаря Констанция Хлора. — Я не спрашиваю, нет ли тут ловушки — если она и есть, и меня убьют, мне все равно — лучше смерть, чем жизнь заложника при Диоклетиане… да его скоро сменит этот уродец Максимин, и моя жизнь станет адом. Так что я согласен.

— У меня есть друзья-христиане, они живут в лесу, тайно от всех…

— Странная идея бежать по морю через лес!

— Ты не дослушал. У пресвитера Эрмолая есть еще друзья… с лодкой… ну, ты же знаешь, что христиане друг другу всегда помогают и тесно связаны между собой…

— Я слышал об этом, но не очень-то верю, — смурно сказал Константин, — Не верю я в мужественность христиан. Моя мать Елена — христианка, моя сестра Анастасия христианка, но по мне — это хорошая женская религия. Да и для рабов неплохо. Вон, у Диоклетиана во дворце почти вся челядь рабская — христиане, и храм напротив. И что? Он не случайно их не боится и не гонит. Слабая это религия, молчаливая. Мужчинам, воинам она не годится. Поэтому я поклоняюсь Митре, я Гелиодром. Не думаю, что твои друзья-христиане согласятся помогать человеку, прошедшему почти до конца мистерии Митры.

— Откуда ты знаешь, может и сам Митра — тоже христианин? — засмеялся рыжий юноша.

— Ну, положим, после встречи с тобой я склонен поверить, что христиане бывают разные. Ты бы тоже мог стать последователем Митры, в тебе есть его огонь!

— Я был поклонником божественнного Плотина, как и мой покойный отец, — сказал Пантолеон.

— Раскаиваешься? — с интересом спросил Коста, и его бычьи глаза слегка расширились.

— Что ты! Плотин был для меня тем воспитателем, который привел меня ко Христу почти вплотную. Что