Миры Эры. Книга Третья. Трудный Хлеб - Алексей Олегович Белов-Скарятин

и ослеплённая слезами, я, подбежав к своему партнёру по танцу, прошептала: "Пожалуйста, извините, но мне нужно починить своё платье", – а затем бросилась вниз по лестнице в гардеробную, где, к счастью, никого не оказалось. Рухнув в кресло, я разрыдалась. Какой ужас, что самые первые мгновения отрады, выпавшие на мою долю за девять лет, закончились таким позорным образом! Однако вскоре мне пришлось успокоиться, так как вошли другие дамы, и тогда, украдкой вытирая слёзы, я оценила состояние своего наряда. Оно было действительно неприемлемым, поскольку, несомненно, это платье предполагалось носить поверх комбинации, ведь с обеих сторон у него были длинные разрезы, тянувшиеся от подмышек до талии. В их верхней части когда-то, очевидно, имелись застёжки, которые давным-давно оторвались, и потому единственным решением было зашить разрезы, что я и сделала, старательно работая иглой при свете лампы. Когда моя задача была выполнена и облачение готово, я надела его и вновь поднялась наверх, однако покинувшей меня радости было не вернуть, и вскоре я, улизнув с бала, опять страдала в своей каморке в Голдерс-Грин.

Ещё одно ужасное происшествие случилось со мной парочку дней спустя, когда меня пригласили провести вечер у мадам Зиновьевой, урождённой Барановой. Одетая в старое коричневое бархатное платье, когда-то принадлежавшее моей матери и переделанное для меня Ольгой, я около восьми отправилась в направлении автобуса, который должен был довезти меня почти до Зиновьевских дверей. Тогда выдался дивный тёплый вечер, и я основательно насладилась прогулкой по Голдерс-Грин до остановки даблдекера, а позже и поездкой на его открытой верхней палубе. Прибыв к месту назначения, я сбежала вниз по винтовой лестнице и как раз в тот миг, когда автобус был готов тронуться, спрыгнула с площадки. Не успев понять, что происходит, или предотвратить это, я приземлилась прямиком в середину гадкого вида лужи. В смятении я уставилась на свою обувь, гадая, что же мне делать, как вдруг заметила неподалёку клочок травы. Отчаянно бросившись к нему и сняв обе туфли, я снова и снова тщательно вытирала их о зелень. В конце концов, рассудив, что они достаточно хорошо почищены, и надев их, я подошла к дому Зиновьевых и позвонила в дверь. В гостиной, где уже собралось много людей, хозяйка дома, радушно поприветствовав меня, пригласила сесть рядом с ней на диван у камина. Но не успела я просидеть и пяти минут, как стала замечать странный неприятный запах, исходивший, видимо, со стороны пола у моих ног. Внезапно, вздрогнув от ужаса, я поняла, что это пахнут мои туфли, постепенно высушиваемые жаром огня, и что с каждой секундой это отвратительное амбре становится всё сильнее и сильнее. Ошеломлённая, я повернулась к хозяйке с намерением объяснить ей, что случилось, и попросить отвести меня в гардеробную, где я мог-ла бы как следует отмыть свою обувь и, возможно, на время надеть её пару, пока моя сохнет, когда, к своему смятению, увидела, что та, приложив к носу надушенный платок, корчит кому-то напротив неё страшные гримасы, как бы говоря: "Я не могу этого больше выносить – это слишком мерзко!"

По какой-то причине эта пантомима полностью парализовала меня, и несколько секунд я смотрела на хозяйку, не в силах вымолвить ни слова. Затем, даже не осознавая, что делаю, я вскочила с дивана и, выдохнув: "До свидания, и спасибо за такой приятный вечер", – выбежала из комнаты и из дома на улицу. Там, забыв и об автобусе, и о направлении, в котором мне нужно было идти, я некоторое время ковыляла вслепую, пока мне не пришлось остановиться от полного изнеможения. Придя наконец в себя, я обнаружила, что практически заблудилась, и мне пришлось протопать не одну милю, чтоб найти нужную остановку. Оказавшись в безопасности на верхней палубе, я заплакала, и крупные слёзы стыда и унижения текли и текли по моим щекам. И даже оказавшись дома, я проплакала всю ночь напролёт, ворочаясь и всхлипывая в состоянии крайнего отчаяния. Я так потом и не объяснила мадам Зиновьевой, что приключилось, и она, вероятно, по сей день мучается догадками о причинах вони и странного поведения её кратковременной гостьи.

Незадолго до Рождества, желая купить несколько подарков, я решила продать одно из ювелирных изделий, ранее припрятанных по моей просьбе и привезённых мне из России, – аквамариновый кулон в бриллиантовой оправе на тонкой платиновой цепочке. По совету друзей однажды утром я понесла его к известному ювелиру и, пройдя несколько раз мимо его великолепного магазина и наконец решив довести до конца неприятное дельце, робко вошла внутрь. У двери меня встретил обходительный менеджер, который, улыбнувшись, вежливо поклонился и спросил, чего я желаю. Преодолев свой страх, я ответила так храбро, как только смогла, что желаю оценить небольшое украшение, которое намереваюсь продать. Учтивая улыбка менеджера мгновенно исчезла, спина выпрямилась, и надменным взмахом руки он коротко указал мне следовать за ним. Я покорно повиновалась и с капельками холодного пота на лбу и драгоценностью, крепко зажатой в липкой руке, потрусила за ним в небольшую внутреннюю комнатку в задней части заведения. Здесь мне было сказано подождать, пока не придёт оценщик. Через пару минут менеджер вернулся в сопровождении другого мужчины, и тот, даже не взглянув на меня, сразу бросил: "Ну, и где оно?"

"Вот, извольте", – ответила я голосом, который определённо не был похож на мой, и, стараясь – по всей видимости, безуспешно – казаться безразличной, протянула ему дрожащими пальцами кулон.

"Хм, – сказал мужчина, холодно глядя на него, – хм, сколько вы за него хотите? И, – продолжил он, переведя свой леденящий взгляд на моё лицо, а затем позволив ему скользнуть по моей поношенной одежде, – как он попал в ваше распоряжение? Знаете ли, вам придётся это объяснить".

"О, это отнюдь не сложно, – был мой ответ. – Я русская, меня зовут графиня Ирина Келлер, и я купила это изделие у великого придворного ювелира Фаберже в 1916-ом году".

Последовало недолгое молчание, во время которого мужчины многозначительно посмотрели друг на друга, а затем менеджер с полуулыбкой, которая вовсе не была приятной, сказал: "Докажите это, мадам, нам нужны доказательства".

На минуту я растерялась, гадая, с кем из друзей мне связаться, дабы тот подтвердил мою личность и что я действительно говорю правду. В конце концов я решила назвать имя леди Карнок.

"Позвоните ей, – сказала я предельно высоко-мерным тоном, на который была способна. – Она подтвердит вам, что я графиня Ирина Келлер и что драгоценность действительно принадлежит мне".

Менеджер снова исчез, однако вскоре вернулся, попросив меня – на