Яков Слащов-Крымский - Крым, 1920

Но тыл волновался: имя Шиллинга было неприемлемо для эвакуировавшихся из Одессы — на него, как говорится, вешали собак.

Ко мне в Джанкой приехал помощник Шиллинга по гражданской части Брянский и заявил мне, что Шиллинг не только дискредитирован с военной точки зрения, но и берет взятки, награбил в Одессе и теперь скупает бриллианты, которые прячет у себя в гостиной под паркетом; что у него есть неопровержимые этому доказательства и что [68] я должен пригласить Шиллинга в Джанкой, задержать его там и на дому у него сделать обыск и представить найденные улики. Общество же сильно волнуется оставлением Шиллинга у власти, который хотя в военные дела и не вмешивается и объявил в газетах о поручении мне всей власти на фронте, но все же тыл держит в своих руках. Тогда я спросил Брянского, повторит ли он свои обвинения Шиллингу в лицо при мне. Он на это мне ответил утвердительно.

Затем я пригласил Шиллинга в Джанкой по важному делу. На перроне встретил его, как полагалось, почетным караулом, а потом, попросив разрешение говорить частным образом, доложил ему, какие на него возводят обвинения, и сказал ему: «Может быть, ты пройдешь со мной в вагон Брянского, чтобы он предъявил тебе их сам?»

Шиллинг был страшно смущен, не менее был смущен и Брянский и отделывался общими фразами. Тогда я предложил им переговорить друг с другом наедине и вышел.

Через несколько времени Шиллинг зашел ко мне проститься. На прощание я его спросил: «Ну, до чего вы договорились? Ведь меня толкали на обыск у тебя, от которого я, конечно, отказался». «Да, да, я приму меры», — был ответ, и Шиллинг, прицепив к своему поезду вагон Брянского, уехал.

Прошло три дня. Брянский оставался помощником Шиллинга. Тогда я запросил Шиллинга шифрованной телеграммой, что же он предполагает делать ввиду предъявленного ему Брянским ужасного обвинения. Шиллинг на это ответил, что он сразу не разобрался в важности дела, а после моей телеграммы арестовал Брянского, ввиду болезни последнего домашним арестом и передал его дело следователю.

Дело тянулось, но при вступлении через две недели Врангеля в командование Брянский был освобожден и отпущен за границу.

Тогда стало ясно, что во всем этом темном деле Врангель принимал активное участие вместе с Брянским, а [69] Шиллинг по своей глупости выполнял пассивную роль игрушки{22}.

Перед самой новороссийской эвакуацией Деникин удалил Врангеля со службы и предписал ему покинуть Крым. Врангель медлил, но, не найдя поддержки своим мятежным планам, принужден был подчиниться. На прощание я сказал Врангелю, что не советую ему ехать дальше Константинополя, потому что сведения о Деникине самые плачевные и потому его (Врангеля) назначение ввиду общего настроения верхов должно состояться. Врангель подтвердил сказанные им раньше слова, что если он будет главнокомандующим, то даже в случае неустойки на фронте он обеспечит спасение и устройство в будущем чинов своей армии. Видимо, ему страшно хотелось власти и он мнил себя администратором и гражданским правителем, что очень трудно ожидать от военного, отдавшегося всецело своему делу. Должен сказать откровенно, что тогда я об этом не задумывался и лишь инстинктивно отмежевывался лично от всяких гражданских дел, в которых чувствовал себя нетвердо.

Еще до приказа об исключении Врангеля со службы последний обратился к Деникину с резким письмом, полным упреков за сделанные ошибки, за личное честолюбие и самомнение, принесшее вред общему делу, и за несправедливое отношение к нему, Врангелю. Это письмо Врангель размножил во множестве экземпляров и распространил в войсках. Конечно, такое антидисциплинарное действие не могло быть терпимо, переполнило чашу терпения и сломило нерешительность Деникина.

Он ответил Врангелю очень кратким письмом с указанием на его личное честолюбие и возмутительные действия и дал приказ об исключении Врангеля со службы. [70]

Время шло. Началась кошмарная новороссийская эвакуация, при которой Деникин бросил свою армию на произвол судьбы и на милость победителя.

Сам он совершенно пал духом и ни к чему не годился; имя его произносилось с проклятиями...

Слои населения, сочувствовавшие Добровольческой армии, открыто говорили, так же как и армия, о необходимости его замены, причем выдвигались два заместителя — Врангель и я. Впутываться во всю эту историю гражданского управления я не считал себя способным. С «союзниками» я был на ножах. Врангелевщина продолжалась бы, разлагая фронт, и я решительно отверг всякую мысль стать во главе движения, в особенности при моем личном внутреннем расколе и необходимости ладить с союзниками, которые помогать будут не даром.

Подняли вопрос о заключении мира с красными; до этого мира удержать фронт я считал себя способным, но возиться с тылом — нет.

Учитывая все это, я послал Врангелю с графом Гендриковым извещение, что дальше ему ехать нельзя, а что надо быть готовым принять командование.

Лиц, не веривших Врангелю за его предыдущие поражения и интриги, я успокаивал тем, что постараюсь остаться ведать фронтом, предложив Врангелю себя как начальника штаба. Элементы, не верившие Врангелю, успокаивались: я сам, уже колеблющийся, сделал еще раз шаг на поддержку белых и во вред красным — каюсь, но что делать?! Половинчатых решений я никогда не признавал. [71]

Глава XIII. Конец командования Деникина. Вступление в командование Врангеля

Перед новороссийской эвакуацией ко мне прибыл тесть Деникина, генерал-майор, фамилии его не помню{23}, и стал зондировать почву, может ли Деникин приехать в Крым. Я сразу не понял того, что он опасался моего соперничества. Он начал очень издалека о том, следует ли главкому быть на Кавказе или в Крыму. Я ответил, что, конечно, в Крыму, и обещал доложить главкому план эвакуации армии в Крым. Затем он меня спросил, не угрожает ли что-нибудь главкому в Крыму. На это я ответил, что за шальную пулю террориста я отвечать не могу, потому что сам ее ожидаю и никто от нее не гарантирован, но, во всяком случае, тут спокойнее, чем на Кавказе; за все же остальное я ручаюсь.

Вот краткая суть длинного и путаного разговора с тестем Деникина. С этим он и уехал. [72]

А Добровольческая армия отходила. Видя беспорядочный отход и зная неподготовленность эвакуации, я сейчас же после Юшуньского боя и разговора с тестем Деникина, т.е. около 15 марта, отправил Деникину доклад с предложением отводить главную часть сил, особенно конницу, на Таманский полуостров.

Вместе с тем я обратился с просьбой разрешить мне занять последний по устью Кубани своими войсками.

После юшуньского разгрома я брался удержать Крым, даже выделив часть своих войск на Тамань, куда намеревался послать 1500 человек. В помощь защитникам Тамани, конечно, должны были быть выделены и сохранившие стройность части Добровольческой армии.

Деникин на этот доклад, хотя была расписка в его получении, и на ряд моих повторных запросов даже и не ответил. Что это было? Боязнь меня, как возможного узурпатора, или что-нибудь другое, не знаю! — но из-за этого погибли тысячи людей. Только в момент новороссийской эвакуации, когда на Тамани не было никого, т.е. через 2 1/2 недели, я получил от Романовского телеграмму: «Главком разрешил Таманский полуостров занять, если вы считаете нужным». Я на это мог только ответить: «Думаю, что надобность миновала».

Совершилась новороссийская эвакуация, подробности которой достаточно описаны и о которой я писать не стану. Банды обезумевших и проклинающих Деникина и все командование белых прибыли в Крым, и в это время в Севастополе, по докладу начальника контрразведки Севастополя и морской, должно было состояться выступление сочувствовавших красным элементов.

Арестовано было 14 «главарей» и им предъявлено обвинение в заговоре против «государственной» власти, улики все были налицо: «главари» захвачены были при помощи провокатора в указанный момент с поличным. После указанного ареста все судьи и лицо, которое должно было утвердить приговор, комендант Севастопольской крепости генерал-лейтенант Турбин, получили смертный приговор на случай осуждения арестованных. Начальник контрразведки страшно волновался: рушится [73] с освобождением последних не только вся тайная агентура, но и выступление состоится, а на фронте красным подкрепления подвозились; надо было мне либо расписаться в несостоятельности и предать всех своих подчиненных, либо по вызову явиться в Севастополь.

Я прибыл туда{24} и приказал погрузить обвиняемых в мой поезд, чтобы судить на фронте. Контрразведка советовала мне сделать это тайно, но я на это ответил, что мое правило: сведения о смертных приговорах, утвержденных мною, распространять для общего сведения — и что на смертную казнь я смотрю как на устрашение живых, чтобы не мешали работе. Ни одного тайного приговора к смертной казни никогда я своей подписью не утверждал. Так было сделано и в данном случае.