Камила - Станислава Радецкая

Не говоря ни слова, баронесса жестом велела мне открыть вино, и я не без труда вытащила пробку. Совершенно спокойно моя госпожа встала и взяла со стола стопку с криворогим оленем. Недрогнувшей рукой она откупорила пузырек с ядом и щедро добавила его на дно, а затем велела мне налить в нее вина. Я повиновалась и наполнила вином и ее стопку, чтобы не вызвать подозрений у Штауфеля.

— Спрячься за балдахином, — велела мне баронесса, отщипывая кусочек сыра. — Не выходи оттуда, пока я не прикажу.

Она удивленно посмотрела на сыр в своих пальцах и положила его в рот. Руки у нее дрожали. Я сделала книксен в знак того, что поняла ее приказание, и она взяла меня за запястье. Баронесса молча глядела на меня, и уголок рта у нее неожиданно пополз вниз. Она глубоко вздохнула, и я увидела, что даже сквозь бледную краску для лица на ее лбу и над верхней губой проступил пот.

Я устроилась в кровати, задернув балдахин так, чтобы оставить себе маленькую щелочку, из который было прекрасно видно стол. Здесь было тепло и душно, и я боялась расчихаться или, еще того хуже, уснуть. Баронесса по-прежнему мучила сыр, расковыривая его на мелкие кусочки; она сидела так, что ее лицо скрывалось в тени. Все мне казалось сном, мутным, тревожным сном, и, кажется, я даже задремала, но стук отворившейся двери заставил меня встрепенуться.

Он пришел.

Он не поздоровался с баронессой, но подошел прямо к ней, закрыв ее от меня. Она не поднялась ему навстречу и не проронила ни слова, пока Штауфель не опустился перед ней на одно колено и осторожно прикоснулся губами к ее пальцам.

— Я рад, что ты сменила гнев на милость, Коринна, — его голос казался мне тусклым и безжизненным, лишенным человеческого чувства.

— Мы слишком тесно связаны, — баронесса милостиво потрепала его по щеке, как любимую лошадку. Как она могла оставаться настолько спокойной? — Конечно, я простила тебя — и за всех твоих любовниц, и за ложь. Что толку злиться?

Он засмеялся и обнял ее за талию, и я испугалась, что первым делом они пойдут к кровати. Моя госпожа поцеловала его Иудиным поцелуем в щеку, увернувшись от ласк, и подняла свою стопку с вином.

— Давай вначале немного выпьем, любовь моя. Мне не по себе сегодня.

— Боишься, что твоя тайна раскроется, прежде чем ты от нее избавишься?

— Пожалуй, — тряхнула головой баронесса. Она пристально глядела, как он садится и берет в руку отраву, но Штауфель неожиданно поставил ее назад.

— Почему ты так на меня смотришь? — поинтересовался он, но я почувствовала в его голосе подозрение.

— Как?

— Взглядом повара, который примеривается зарезать курицу. Что ты задумала?

— Тебе ответить честно?

— Да, — жестко сказал он.

Баронесса помедлила, пока я покрывалась холодным потом, а затем с легкостью солгала голосом виноватого ребенка:

— Заставить тебя жениться на мне.

— Жениться… И потому подсыпала дурманящего зелья в вино? Или капнула туда крови?

Он был проницателен, и я пожалела о том, что баронесса не дала мне пистолет. Если она сейчас сознается, все пойдет прахом.

— Дурачок, — ласково сказала она и взяла у него из пальцев отравленное вино. Я похолодела, когда она поднесла его к губам и сделала большой глоток, но это успокоило его, и Штауфель принял у нее стопку и допил остатки. Что мне делать? Я вцепилась в покрывало: они оба выпили отраву!

— Паршивое вино, — заметил он равнодушно. — Сильно горчит. Ты голодна? Я — нет, еды не хочу, но желаю кое-чего другого.

Он дотронулся до ее корсета, но баронесса отвела его пальцы.

— Этого ты не получишь.

— Тогда какого дьявола ты позвала меня?

— Вино отравлено, Эберхарт, — спокойно сказала она. — У тебя остался час жизни.

— Что? — переспросил он тихо, будто думал, что ослышался.

— Что слышал. И я не шучу.

Он перегнулся через стол и ударил ее по лицу так, что голова моей госпожи дернулась и из носа потекла кровь, блестевшая в свете свечи, как глазурь. Баронесса почти мгновенно вытащила пистолет из складок платья и наставила на него.

— Безумная стерва! — он опустил руку, и я впервые услышала в его голосе страх. — Ты действительно сделала это?

— Да.

— Ты лжешь. Ты сама выпила его, — он не сводил взгляда с пистолета. — Зачем ты это сделала?

Рука у баронессы почти не дрожала, но я видела, что ей было не по себе. Она не давала мне знака, и я не могла понять: почему.

— Ты убийца…

Моя госпожа не успела договорить. Штауфель опрокинул на нее стол, и она выронила пистолет из рук. Негодяй схватил ее за плечи, и мне показалось, что он сейчас ее убьет. Что-то нехорошо и легко хрустнуло, как хрустит кость, и баронесса ахнула от боли. Не было времени рассуждать.

— Не трогай ее! — я бросилась на него из-под балдахина, по-девичьи целясь ему в лицо и шею. Он обернулся и с легкостью перехватил меня, отбросив на пол. Из меня выбило весь дух, когда я ударилась спиной о ножку кровати, и в