Мстислав, сын Мономаха - Олег Игоревич Яковлев

По правую руку клокотал вспенённый Волхов; по левую шумел под порывами ветра лес; прямо перед князем в землю ударила молния, заставив коня резко отпрянуть. Мстислав едва удержался в седле, спасли сильные руки, намертво вцепившиеся в поводья.

– Таковы вот, отец, наши края! – крикнул он, перекрывая шум дождя, Сильвестру. – То гром, то хлад. А съедешь с дороги в лес – и вовсе сгинешь навеки. Люди хлеб здесь почти что и не сеют, в наших лесах да дрягвах ничего толком не растёт.

…Вскоре, усталые и мокрые, они добрались до Городища. Навстречу Мстиславу выбежала, вырвавшись из рук мамки, Агафья. Князь, сойдя с коня, подхватил дочь и расцеловал её в румяные щёки.

– Отче, а что привёз ты мне? – полюбопытствовала девочка.

– На вот. – Мстислав вытащил из сумы пряник в форме коника.

Девочка заулыбалась, схватила гостинец и, весело подпрыгивая, умчалась в дом.

– Вельми взбалмошна, – качнул головой князь. – Ну да ничего. Зато, отче Сильвестр, уже и по-гречески, и по-латыни читать может.

…Конечно, не знал, не догадывался Мстислав, что в пятьдесят лет сделает Агафья его дедом, родив первого сына. Второй же её сын, Ярослав, будущий князь черниговский, появится на свет в 1140 году, через восемь лет после Мстиславовой смерти, когда уже воссядет Агафья великой княгиней в киевских палатах. Человек не ведает грядущего, и пока была она только маленькой избалованной девочкой, о судьбе которой ещё предстояло подумать её отцу и деду.

Глава 80

На круче над Клязьмой широко, будто орёл, распростёрший крылья, раскинулся новый город Владимир. Башни, стены и бойницы из крепкой древесины, способные выдержать долгую осаду, стояли несокрушимо и величественно. Непрерывно рос вдоль берега посад. Курились дымки над тёплыми избами ремественников и над обширными усадьбами бояр и дружинников, слышался звон колоколов со звонниц церквей, купола которых крыты были свинцом, шумело торжище, а на пристани полным-полно стояло, покачиваясь на волнах, купеческих судов. Опытный взгляд разглядел бы тут лойвы[196] и шнеки[197] варягов, русские ладьи, хазарские и булгарские корабли. Торговали во Владимире и купцы с берегов Каспия, и персы, и гости из далёкого Хорезма[198]. Даже не верилось, что ещё пять лет назад на месте, где сейчас толпился народ и громыхали телеги, был заповедный лес.

Главная заслуга в столь великих переменах принадлежала, как считали, князю Владимиру Мономаху – ведь это он повелел основать на сем месте «град крепок». Но князь далеко, в Киеве, а здесь, в Залесье, волю его исполнял посадник Олекса, по его указу валили могучие сосны и дубы, ставили стены, дома, торили сухие пути, строили мосты и ладьи.

Олексу в народе уважали – любые споры старался он решать по справедливости, во всём следуя примеру князя Владимира. Творил суды, водил дружину и пешцев на булгар, когда грабили те русские купеческие караваны, посылал в дальние сёла попов крестить язычников.

Так, в хлопотах, проходил год за годом. Узнав о вокняжении Мономаха на великом столе, Олекса с данью в начале зимы уехал в Киев, а воротился назад уже весной, когда зажурчали на лугах первые ручьи.

Со временем освоился во Владимире и Ходына. Поставил избёнку на отшибе, над самым берегом Клязьмы, а занимался тем, что в корчмах и на весёлых ярмарках услаждал слух людей песнями. Не гнушался и терема посадника – как-никак доводился Олексе давним приятелем.

Редька – тот и вовсе оказался в городе в почёте. Не один богатый дружинник или купец звал его к себе изукрасить стены и ставни окон затейливой резьбой. Появились у некогда бедного беглого закупа куны и ногаты, сумел он выстроить себе в центре посада хоромы, мало уступающие по красоте боярским, завёл подмастерьев-учеников, а вскоре и сыграли во Владимире весёлую свадьбу: юная Чернавка, уже требовавшая, чтоб называли её христианским именем Аглая, с великой охотой пошла замуж за славного ремественника.

Всем в городе сыскалось дело, только Ходына зачастую ходил как неприкаянный. Давняя сердечная боль нет-нет да и давала о себе знать – никак не выходила из памяти сероглазая красавица Мария.

«Где она? Что с ней сталось?» – не раз задавал себе песнетворец вопросы. Как-то и петь ему совсем расхотелось. Вот так сидел в своей избе на отшибе, думал горькую думу да жил на подаяния добрых людей.

Единожды, вскоре после своего приезда из Киева, заглянул к нему Олекса – нечастый в последние годы гость. Снял в сенях островерхую боярскую шапку, плащ, шитый серебром, с пояса отстегнул саблю в дорогих, обитых зелёным бархатом ножнах.

Выглядел посадник хмурым, угрюмым. Сев за стол напротив Ходыны, он неожиданно вопросил:

– Помнишь, друже, как мы в угры ездили, в Эстергом?

– С чего ты вдруг? – изумлённо приподнял брови Ходына. – Дело давнее. Стоит ли прошлое ворошить?

– Оно, может, и не стоило б. Да токмо… – Олекса замялся.

– Вижу, скребут у тебя на душе кошки. Так не таись, скажи. Когда выговоришься, всегда легче.

– Ну, слушай, – начал Олекса. – Помнишь княжну нашу, Предславу? Песнь ты ещё пел ей на пиру.

– Как не помнить, друже.

– Так вот. Ушла она от Коломана-то. Постриг приняла в одном из монастырей женских, в уграх. Эх, зачем, зачем тако содеяла?! Молодая ить[199], красивая! Князь же наш, Владимир Мономах, за Коломана, сказывают, молодшую дщерь свою, Евфимию, высватал. Тоже… Нешто не разумел, какой уродец сей Коломан! И стар к тому же! Наплевать, видно, князю нашему на дочь родную! Я как прознал, гнев душу обуял. Всё бы князю Владимиру, что думаю, высказал!

– Зря гневался, друже. Гнев – помощник худой.

– Так-то оно так, да обидно, горько! Сколь красна Предслава! Жить бы ей, любить, радоваться, детишек нянчить, мужа из походов встречать – ан нет! Мне боярин Орогаст о сем поведал. Ну, смирил я гнев, пошёл в терем княжой. Принял меня Владимир в горнице, выслушал о делах залесских, похвалил, гривною златою одарил, ласков был. Княгиня его, княжич Роман – все тут были, угощали меня со стола своего. Князь молвил: «Верных слуг кормлю и пою щедро. Ведь не Святополк же аз скупой, не тем помянут будь покойник».

После трапезы вышел я на княж двор, с крыльца сошёл, чрез сад иду, вдруг гляжу: у калитки жёнка стоит в платье чёрном, с куколем на голове. А к ней выходит, с чёрного хода откуда-то, челядинка и младенца на руках несёт. Жёнка-то у калитки ребёнка взяла, глядит на него и плачет навзрыд, заливается слезами горькими. Подошёл я ближе, вопрошаю:

«Кто ты, женщина бедная?