Геннадий Ананьев - Бельский: Опричник

Долгая пауза, и заговорил опекун:

— Ты знаешь, государь, что мною сделано много, чтобы занял ты Богом определенный тебе престол. Ты знаешь и то, что воевода Петр Басманов, перейдя на твою сторону по моему совету, в один день изменил соотношение сил твоих и твоего противника. Делали мы это ради сына Ивана Грозного, ради величия Руси, ради блага ее и процветания. Сегодня мы видим, что вновь нужно спасать тебя, государь, да и Русь тоже. Тебя от заблуждений, Русь от иезуитов и шляхетского вероломства.

— В чем мои просчеты? — с явным неудовольствием спросил Дмитрий Иванович.

— Ты — расточителен. Виданное ли дело отливать трон из чистого золота с подвесками из алмазов? Ты устраиваешь ежедневные веселья с музыкой и плясками, не минуя даже постных дней. Ты не носишь бороды, как латынянин. Ты не почиваешь, как делали все венценосцы испокон века, уважая обычаи российские. Ты редко посещаешь Божьи храмы, а когда делаешь это, тебя сопровождают телохранители-паписты.

— А чего ради ты окружил себя иноземцами? — поддержал воевода Богдана. — Виданное ли дело: набрать три сотни немцев, каждого наделив поместьем и кроме того положив по полусотне рублей жалованья. Сотники над ними тоже иноземцы: французишка Мержерет, ливонец Кнутсен, шотландец Вандеман. Русским, выходит, нет доверия?

— По Москве ходят слухи, будто ты, государь, намерен отдать ляхам Смоленск и Россию приневолить в католичество.

— Я знаю это и уже распорядился пресекать. Завтра главные распространители этих слухов предстанут перед судом. Велю и вам быть на том суде, — и к Богдану: — Ты, великий оружничий, и твоя служба не только в заведовании Аптекарского приказа, не только в том, чтобы извещать меня о смутах, но и пресекать их, ты же проявляешь нерадивость. Теперь о прежних твоих наставлениях. На днях я посылаю в Краков великого секретаря и казначея Афанасия Власьева для сватовства. Он повезет грамоту Сигизмунду Третьему и письмо моей матери царицы-инокини Марии-Марфы к самой Марине с благословением родительским. А музыка? А веселье во дворце? Разве это хуже слез? Разве радость осудительна? А борода? В ней грязь и вши.

Помолчал немного, затем начал отвечать на упреки воеводы Басманова. Так же основательно:

— Твои слова — небыльные. Разве я ущемил тебя в чем-либо? Разве я распустил дворцовый стрелецкий полк, хотя он более всех противостоял мне? Разве я снизил стрельцам жалованье, а не повысил его? Разве я не поверстал всех казаков порубежных и детей боярских в достатке землей в тех объемах, какие были утверждены моим отцом?

Вновь пауза, затем уже слово, сразу к двоим обращенное:

— Все буду делать так, как я вижу во благо Руси необходимое. Как я намерен выводить подданных своих в светлое завтра. Не осуждать меня вам следует, а пособлять всеми силами, — и добавил уже более спокойно. — Завтра суд не по злобству моему, а для успокоения Москвы. Побудете на суде, поймете все сами. Пока же ступайте и занимайтесь всяк своим делом.

Когда же великий оружничий и главный воевода покинули дворец, Бельский спросил Басманова:

— Ну что, убедился? В когтях он у иезуитов и Мнишека.

— Вроде бы так, но он же во многом прав. Ратников русских он и в самом деле не обижает. А нравы его? Богу судить помазанника своего, а не нам.

— Я остаюсь при своем мнении.

— Я тоже при своем. И не осуждаю себя, что поддержал Дмитрия Ивановича.

— Что ж, завтра на суде послушаем.

Впрочем, если уж быть совершенно откровенным, Бельский мог предположить, что не просто так решился на суд государь, что есть у него для этого веские причины.

Впрочем, предполагать — одно, знать — совершенно другое, и Бельский без задержки пошагал в Сыск к тайному дьяку, чтобы спросить у него, знает ли он о том, кого государь намерен судить и что это за суд. Бельский твердо решил, если тайный дьяк знал и не оповестил сразу же, расстаться с ним немедленно и безоговорочно. Хватит терпеть двойный игры.

Переступившего порог тайной избы Бельского тайный дьяк встретил удивленно:

— Так скоро? Я только-только за тобой послал. Страшную весть только что получил, а что с ней делать, ума не приложу.

— Выкладывай.

— Сегодня в ночь возьмут под арест трех князей Шуйских: Василия и его братьев Дмитрия с Иваном за то, что подняли они на щит в свое время Борисом Годуновым объявленное — Дмитрий Иванович не Дмитрий, мол, Иванович, а самозванец. Купец Федор Конев об этом разглагольствовал в трактире. Его арестовали, хотели было пытать, но он без пытки признался, будто не свои слова говорит, а князя Василия Шуйского, а ему, дескать, видней. Он, мол, самолично хоронил Дмитрия Ивановича многие годы назад. Государь определил судить их собором, избранными людьми от всех сословий, даже от гулящих. Прежде такого не бывало — самодержец сам творил суд и расправу.

— Да, делишки. Оттого государь просил меня и Басманова посетить суд. Ну, еще что? Не одних же братьев Шуйских окуют?

— Вестимо, не одних. Стрелецкого голову Смирнова-Отрепьева — в Сибирь. Дворянина Петра Тургенева тоже вон из Москвы. Из людишек служилых прознал лишь о некоем Федорове. С ними без суда расправятся. Иноков Чудова монастыря почти всех по другим монастырям велено разослать.

— Еще есть что-либо припрятанное? Выкладывай начистоту.

— Иезуиты добились согласия на постройку храма для папистов-наемников и тех, что у руки государя в самом Кремле. Им, видите ли, далеко на богомолье ездить в Немецкую слободу.

— Ведаю.

— А еще они убедили Дмитрия Ивановича поставить новую церковь, но не для службы в ней, а для потех.

— Не может быть! — вырвалось невольно у Богдана Бельского, но он тут же взял себя в руки.

— Все может быть, — буднично ответил оружничему тайный дьяк. — Все может быть.

Не думал даже великий оружничий, что государь велит именно ему возводить эту ледяную церковь, и он не найдет в себе силы отказаться от столь унизительного урока, понимая в то же время, как его послушность повлияет на отношение к нему не только духовенства, но и большинства москвичей. Да и не до подобных предположений было Бельскому, когда тайный дьяк заговорил о делах более важных:

— Дмитрий Иванович ведет переписку с Папой Римским. Через иезуитов. Обещал в последнем письме, которое удалось заполучить, обеспечить безопасный путь в Индию папским миссионерам. Через Россию они поедут. Ну это, как говорится, Бог с ним, а вот тут более серьезное: «Буду верным данному мною слову». Непонятно, какому слову? Неясно, что обещано?

«Выходит тайный договор есть. Если не письменный, то устный. И не только с Сигизмундом, но и с Папой Римским. Да, крепко завяз царь-батюшка».

Но эта мысль лишь для себя, а не для тайного дьяка. Ему же — поручение:

— Не худо бы среди иезуитов заиметь своего человека. С открытыми глазами куда как ладней станет упреждать их ходы.

— Я стараюсь. Пока впустую. Но Бог даст, придет удача. И вот еще из переписки, если тебе, великий оружничий, неведомо: государь Дмитрий Иванович уговаривает Папу Римского поднять все христианские страны на Турцию, но Папа Римский хитрит: Русь, дескать, пусть начнет, отвоюет Тавриду, отрубив таким образом одну руку у султана, вот тогда, мол, поднимутся все страны. Пока же на Швецию натравливает, помочь Сигизмунду вернуть шведский престол.

— Не дай Бог нам еще одной войны! — вновь не сдержался Бельский. — Крови и так пролито охапками. А голод скольких унес? Нет-нет.

— Ну, это уж вам с Басмановым передергивать государю удила. Мое дело дать тебе, великий оружничий, знать, что от тебя сокрыто.

«Вот бестия! Все знает. Знает, что не ладятся у меня и Басманова отношения с царем. Ну, да ладно. Бог с ним. Пусть знает».

До вечера Богдан повстречался с Петром Басмановым и рассказал, каким судом намерен Дмитрий Иванович судить князей Шуйских.

— Стало быть, казнь определена. Сам-то он обет дал не лить крови, а тут — чужими руками. Хитер! Ох, хитер!

— Иезуиты, должно быть, насоветовали. Или секретари тайные Ян и Станислав Бучинские.

Предположение воеводы Басманова оправдалось. Собор был избран так ловко, что никого, кто бы уважал Шуйских, в нем не оказалось.

Первое решение собора — пытать Василия Шуйского, дознаваясь, не имел ли он сообщников из князей, бояр и дворян. Князя Василия Шуйского увели часа на два. Вернули избитого, со следами прижигания на лице, в изодранных одеждах, но гордого от своего подвига: стоял на своем, превозмогая боль:

— Я лично хоронил отрока Дмитрия Ивановича. Я говорил это прежде еще под присягой, повторю это еще и еще. Мне не нужны сообщники.

На суде же он продолжал настаивать, что у покойного не было на лице никаких бородавок.

Ведущий собор соглашался с доводами Василия Шуйского:

— Верно. Не было. Не мог же присутствующий здесь великий оружничий найти мальчика с такими же бородавками, как у Дмитрия Ивановича. Вот их и не было. Мать же, царица Мария, по бородавкам сразу же признала сына.