Андрей Серба - Полтавское сражение. И грянул бой

— Что этот человек на редкость опасен и может доставить мне еще массу неприятностей.

— То-то! — воскликнула торжествующе Марыся, вскакивая в возбуждении на ноги и делая шажок к окошку. — Этот человек обладает огромной властью и... — она смолкла, затем весело рассмеялась. — Пан Филипп, именно огромная власть и погубит этого человека! Сейчас объясню, как. Вы не задумывались, что заставило меня принять довольно рискованное предложение этой персоны?

— Задумывался и, как мне кажется, нашел вполне правдоподобный ответ. В свое время я был удивлен вашим длительным пребыванием в нашем лагере и объяснил его следующей причиной. Ваш муженек своим метанием от Сенявского к Лещинскому настолько стал ненавистен обоим, что каждый из них после победы над противником постарается расквитаться с подонками типа вашего супруга. Поскольку разделить его судьбы вы не желаете, то своим постоянным присутствием в лагере короля Карла решили обезопасить себя от каких-либо карательных санкций со стороны Лещинского. Однако у вас, умной и дальновидной женщины, не могла не мелькать мысль, а что будет с вами, если победа окажется не за Швецией, а за Россией? И тут однажды к вам является очень влиятельная персона, обещающая, что, ежели вы успешно выполните ее задание, она гарантирует вам покровительство русского царя и короля Августа в послевоенной Польше. Вы, поверив этому, согласились. Все так и было?

— Да, но с одним добавлением — эта персона обещала мне и значительную сумму денег. Обещала, но не сдержала своего слова. Вместо наличных денег она предложила позавчера письмо к генералу Крассову, в котором приказывает выдать мне обусловленные нашим договором деньги. Видите ли, это будет для меня надежней и безопасней, чем возвращение с золотом в Польшу через кишащую запорожцами и разбойниками Палия Украину. Какая забота! Как будто я не понимаю, что эта персона попросту надеется, что я не доберусь до генерала Крассова и деньги останутся в казне короля Карла. За свою жадность этот хитрец и будет наказан! Пан Филипп, если я соглашусь получить вместо денег письмо к Крассову, этого будет достаточно, чтобы вы поверили в причастность этого человека к истории с неудачным покушением на Скоропадского?

— Да.

— Считайте, что письмо в ваших руках! — и охваченная радостью Марыся сделала еще один шажок в сторону капитана Фока.

— Если мы решили все вопросы, не пора ли вместо разговоров о нашей таинственной персоне назвать ее имя, — предложил , Орлик.

— Сейчас его услышите. Но поскольку я уже попала в одну неприятную историю и не имею желания угодить в ей подобную, я назову имя графа только вам. Это граф...

Марыся подозрительно взглянула на сердюков у двери, скользнула глазами по Фоку, направилась к столу, за которым расположился Орлик. Вот капитан рядом, всего в полушаге слева от нее. По-прежнему сидит, отвернувшись к окошку, словно происходящее в комнате не имело к нему отношения, до его пистолетов можно дотянуться вытянутой рукой. Пора, лучшего момента не будет!

Марыся метнулась к Фоку, рванула из-за его пояса оба пистолета. Отпрыгнула к кровати, щелкнула взводимыми курками. Успела заметить, как Орлик потянулся к своим пистолетам, как отпрянули от двери трое сердюков, а четвертый, опустившись на колено и прильнув щекой к прикладу мушкета, стал наводить его на Марысю. Это было последнее, что она увидела в своей жизни, — приложив стволы пистолетов к вискам, княгиня Марыся Дольская нажала на спусковые крючки [88].

Прикрыв ладонью глаза от солнца, полковник Яковлев всматривался в безрадостную для себя картину.

Обычная зеленеющая степь и разлившаяся в весеннее половодье река, привычный свист налетающего с водной поверхности ветра и птичий перезвон над головой. Все это было обычно и привычно, если не считать одного — полукружья высокого земляного вала, упиравшегося обеими концами в реку. По верху вала шел деревянный частокол, участок степи перед валом саженей на тридцать пять — сорок был залит водой, видневшиеся в валу ворота до половины были завалены камнями и засыпаны землей.

Над частоколом возвышались крытые камышом крыши длинных глинобитных строений, за ними, ближе к реке, горела медью под лучами солнца колоколенка небольшой церкви. На валу у редких орудий стояли обнаженные по пояс пушкари, поверх бревен частокола мелькали шапки и блестели стволы мушкетов снующих под его защитой людей. Жалкая крепостенка, не идущая ни в какое сравнение с теми шведскими каменными твердынями, которые ему довелось брать в Лифляндии, и даже средневековыми замками-крепостями времен королей Пястов [89], которые приходилось штурмовать в Польше.

Но если перед глазами привычная природа, ласково светит солнце и дует прохладный ветерок, а крепостишка, которую ему предстоит захватить и уничтожить, плохо укреплена и слаба артиллерией, отчего так безрадостно и тревожно на душе? Наверное, оттого, что название несущей невдалеке вешние воды реки — Днепр, а имя крепостишки, которую ему велено снести с лица земли, — Запорожская Сечь. И вовсе не важно, какие она имела укрепления и сколько насчитывала пушек, сила ее заключалась в защитниках, бесстрашных и отчаянных казаках-запорожцах, которые уже несколько столетий являлись хозяевами днепровских берегов и относительно коих 28 апреля он получил из Харькова от князя Меншикова приказ царя Петра: «...все их места разорить, дабы оное изменническое гнездо весьма выкоренить». .

До сих пор карательная экспедиция Петра Яковлева осуществлялась успешно. Из Киева он отправился с тремя полками пехоты, посаженной на большие речные суденышки вроде тех, что запорожцами именуются «чайками». Чтобы иметь возможность делать привалы на берегу, а также обезопасить себя от внезапного нападения запорожских лодок из укромных, заросших непролазным лозняком и вербником бухточек, с правого берега Днепра речной караван Яковлева прикрывал драгунский полк подполковника Башмакова, с левого, на котором хозяйничали запорожцы из отряда Гордиенко, драгунский полк подполковника Барина и полк донских казаков полковника Кандыбы.

Первой была атакована и взята Келеберда. Ее защищала всего сотня сечевиков, и для захвата селения оказалось достаточным донцов Кандыбы, которые, показывая рвение в службе царю, селение полностью сожгли, а защитников и жителей без остатка уничтожили.

Следующей на пути экспедиции была Переволочна. Ее гарнизон насчитывал уже тысячу запорожцев под командованием полковника Зинца, да и собравшиеся под их защиту две тысячи жителей окрестных сел и хуторов не собирались добровольно признавать над собой власть русского царя. Шестьсот сечевиков с несколькими мелкими пушчонками укрылись в расположенном в центре селения замке, остальные с добровольцами из местных жителей заняли оборону в селении.

На требование командования экспедиционного отряда сдаться Переволочный замок ответил пушечным огнем, и Яковлев приказал полковнику Шарфу возглавить штурм селения. Понимая, что центром вражеской обороны являлся замок, Шарф велел сосредоточить на нем огонь всех орудий экспедиции, и после двухчасовой артиллерийской дуэли все пушчонки сечевиков смолкли. После этого русские орудия открыли частый огонь шрапнелью по самому селению, и под его прикрытием высаженная на сушу пехота ворвалась в Переволочну. Запылали дома, защитники и мирные жители истреблялись без разбора поголовно. В результате получасового ожесточенного боя на улицах селения остались лежать половина защищавшего Переволочну отряда запорожцев и свыше тысячи трупов ее жителей, а остатки сечевиков отступили в замок к своим основным силам.

Видя, что защищать уже нечего, русские почти на подходах к Днепру, а к замку подтягивается артиллерия, противопоставить которой он может лишь мушкеты и пистолеты, полковник Зинец приказал пробиваться к своим лодкам у замковой пристани. Ведя непрерывные рукопашные бои, гарнизон замка достиг пристани и отплыл от берега. Однако сильным пушечным огнем несколько последних лодок были пущены ко дну, а находившиеся в них казаки расстреляны в воде или, раненые, утонули, не доплыв до противоположного берега.

В Переволочне были взяты в плен двенадцать запорожцев, захвачено знамя и одна исправная пушка. В наказание за сопротивление все жители селения, включая стариков, женщин, детей, были преданы смерти, сама Переволочна сожжена до последнего строения, та же участь постигла казачьи мельницы по Днепру и Ворскле. Выполняя предписание князя Меншикова, Яковлев лично проследил за уничтожением всех судов и лодок на пристанях Переволочны и паромной переправы через Днепр.

Уроки, преподанные мятежным запорожцам в Келеберде и Переволочне, пошли им впрок, и в Новом и Старом Кодаках, куда экспедиция прибыла после Переволочны, она не встретила никакого сопротивления. Жителей, что пытались скрыться от русских в степи, переловили драгуны и казаки Кандыбы и изрубили на месте, тех, что хотели найти убежище на днепровских островах, разыскали приплывшие туда солдаты и тоже перебили. Оставшиеся в живых жители были отправлены в Новобогородицкую крепость, а оба Кодака разделили участь Келеберды и Переволочны — сожжены дотла, дабы уже никогда не могли служить пристанищем смутьянам.