Отчий край - Константин Федорович Седых

стремительно поднялся на ноги, схватился за темный от крови клинок. Но, увидев на Романе форму красного командира, поспешил вложить клинок в ножны. Только теперь Роман заметил, что это не рядовой цирик, а тоже командир. На нем была похожая на красноармейский шлем круглая шапочка из тонкого белого фетра с красной суконной звездой, плотно облегающий его сильную и мускулистую фигуру национальный халат, или дэли, а на ногах замшевые гутулы с загнутыми кверху носками. На левой стороне груди была шелковая красная розетка.

Еще не остывшее от боевого возбуждения лицо молодого монгола было мужественно-суровым и весьма своеобразным. Черные, красиво изогнутые брови круто поднимались к вискам. Они походили на раскинутые в размахе стремительные крылья стрижа. Горячие, косо поставленные глаз его смотрели на Романа воинственно и пытливо. На крепких коричневых скулах горел пунцовый румянец, слегка впалые щеки были сухими и не лоснились, как у многих живущих в довольстве и лени людей его племени. Непреклонный и неукротимый характер угадывался и в резком изломе обветренных губ.

– Сайн байну! – приветствовал его по-монгольски Роман и затем по-русски добавил: – Хорошо воюешь, товарищ!

– Нет! – сказал на чистом русском языке монгол. – Воюем еще плохо. Храбрость есть – выдержки нет. Спасибо вам, что вовремя подоспели… Кто вы такой, товарищ?

– Командир Одиннадцатого кавалерийского полка ДВР Улыбин.

– Спасибо, спасибо, дорогой друг! А меня зовут Сухэ…

– Сухэ-Батор? – изумился Роман. – Рад, рад, что видел, какой ты в бою. Этого я никогда не забуду.

– Воевать умею, командовать только учусь. Трудное это дело – командовать, а самому в стороне стоять.

– А кого это вы в плен взяли, товарищ Сухэ-Батор?

– Это сам Баир-гун. Командовал всеми чахарами. Был у Унгерна правой рукой. Теперь отвоевался! – и глаза Сухэ-Батора жестоко блеснули.

* * *

Со всех сторон съезжались к Сухэ-Батору и Роману партизаны и уцелевшие цирики. Глядя на них, опечаленный Сухэ-Батор сказал:

– Большие потери, товарищ! Многих не видят мои глаза.

– Да, тяжело вам пришлось, – посочувствовал Роман и тут же спросил: – Как же это так, товарищ Сухэ-Батор? Какой-то немецкий барон поднял монголов на войну с нами? Ни одного русского белогвардейца мы сегодня не видели. Рубились с нами одни монголы. А за что рубились? Разве же мы им враги?

– Их обманули, – угрюмо ответил Сухэ-Батор. – Они шли к Унгерну драться за свободу Монголии. Они любят свою бедную и суровую родину. Это честные и храбрые, но темные люди. Унгерн вернул нашему богдо-хану монгольский трон. А богдо-хана у нас горячо почитают, верят ему, как наместнику бога на земле. Богдо-хан же во всем слушается Унгерна. Они повелели всем князьям и ламам, которых у нас целых сто тысяч, твердить каждому верующему монголу, что Красная Россия хочет захватить Монголию, надеть на всех ярмо.

– Да как же они могли поверить в это? Разве же есть в этом доля правды? – воскликнул Роман, глядя прямо в горячие коричневые глаза Сухэ-Батора.

– Мы, революционные монголы, знаем, что это дикая ложь. Мы были недавно в Москве. Сам великий Ленин сказал нам, что русский народ хочет видеть Монголию свободной и счастливой. Наши революционеры делали и делают все, чтобы донести его слова до каждого арата. Многие, узнав об этом, приезжают к нам, чтобы воевать с Унгерном и со своими князьями, от которых им нет житья.

– Так-то оно так, а пока монголы умирают за чужие интересы. За Унгерна на смерть идут, за японского ставленника.

– Ничего, товарищ, скоро все переменится, – сказал твердо и уверенно Сухэ-Батор. – Как только Унгерн перейдет советскую границу, в его рядах начнется развал. Монголы не будут воевать с Красной армией. Они начнут разбегаться или переходить к нам…

Не успел Сухэ-Батор досказать до конца, как в воздухе послышался сверлящий, стремительно нарастающий свист. Под Романом всхрапнул и присел на задние ноги конь. И сразу же где-то сзади раздался оглушительный разрыв снаряда. С таким же противным, леденящим душу воем пролетели над Сухэ-Батором и Романом новые снаряды, и черные столбы разрывов встали там, где съезжались и строились сотни полка.

– Пушки подтянули! Будем отходить! – крикнул Роман Сухэ-Батору. – Я поскачу к своим. Встретимся за Ламын-Улой.

Огрев коня нагайкой, Роман пригнулся к седлу и поскакал к рассыпающимся по степи и отходящим партизанам.

Сухэ-Батор приказал цирикам усадить пленного Баир-гуна на заводного коня, и они поскакали тесной кучкой влево, вслед за отходящими цириками.

Унгерновская батарея открыла по ним беглый огонь.

Немного не доскакав до своих, Роман попридержал коня и оглянулся. Увидев, что Сухэ-Батор жив и скачет к цирикам, понесся он дальше. И в это мгновение прямо перед собой увидел огненно-рыжий, взметнувшийся к синему небу косматый куст. Разрыва он уже не слыхал.

…Дожидавшиеся своего командира партизаны видели, как впереди него брызнули из земли во все стороны желтые молнии, черные комья и серая пыль. Прежде чем упасть, яростно вздыбился насмерть сраженный конь. И с него, широко раскинув руки, уронив с головы фуражку, медленно и словно нехотя валился на чужую неласковую землю Роман.

– Эх, Роман Северьянович! Отказаковал свое! – схватился за голову Мишка Добрынин, и из глаз его брызнули слезы. Он размазал их по лицу и страшным голосом скомандовал разведчикам: – За мной! Не уберегли мы командира! Расстрелять нас мало!..

Разведчики все, как один, понеслись за Мишкой. А на юге вываливали из-за пологих холмов и развертывались в лавы новые унгерновские сотни. Дико завывая, шли они в атаку. Но разведчики не дрогнули, не повернули назад. Унгерновцы были в полуверсте, когда казаки подняли лежавшего без сознания, окровавленного Романа и уложили поперек седла на заводную лошадь. Мишка взял ее за повод и одновременно поддерживал ноги Романа, а с другой стороны поддерживал его голову один из разведчиков. Так и доставили они Романа к ключу за Ламын-Улой, не зная, живой он или мертвый.

12

В полночь разведчики доставили Романа в Кяхтинский гарнизонный госпиталь и расстались с ним как нежильцом на белом свете. Был он в глубоком беспамятстве, и жизнь его могла оборваться в любую минуту. Неотступно следили за ним дежурные сестры, а в истории его болезни пожилой и усатый, одетый в военную форму доктор ежедневно писал: «По-прежнему полная утрата сознания, частые кровотечения из носа и ушей. Состояние крайне тяжелое».

Тем временем обстановка на фронте чрезвычайно осложнилась. Не считаясь с потерями, Унгерн рвался к Верхнеудинску. Кяхта осталась у него далеко в тылу. Части Народно-революционной армии отступали вниз по Кирану и Селенге. Были оставлены уже многие села, бурятские улусы и казачьи станицы, население которых уходило в леса и сопки и начинало партизанскую войну.

Командование Пятой Красной армии бросило навстречу