Время умирать. Рязань, год 1237 - Николай Александрович Баранов

гридень выбрался из своего убежища и замахал подъезжающим рукой.

– Сюда, боярин, сюда! – закричал, перекрикивая шум ветра. – Вон та усадьба! – показал вниз по улице на белеющие свежим тесом солидные, изукрашенные резным узорочьем ворота.

Подъехали к воротам. Забор из ошкуренных сосновых бревен, заостренных сверху, оказался тоже не низким, пожалуй, поболе двух саженей. Встречавший их гридень опередил, бегом подскочил к воротам, застучал в правую створку рукоятью плети. Та открылась почти что сразу.

Открывал ворота тоже воин из сотни Дарко. Сам сотник сбежал с высокого теремного крыльца, когда Ратислав и его сопровождающие уже спешились и привязывали коней к коновязи, возле которой стояло с полтора десятка лошадей, благо место позволяло. И вообще двор, в который они въехали, оказался весьма обширен. Видно, непрост был его владелец.

Скорым шагом приблизившись и отдав легкий поклон, Дарко жестом гостеприимного хозяина указал воеводе на крыльцо, сказал:

– Располагайся, боярин. Место тебе и княжичу приготовлено. Да и остальным хватит, хоромы просторные.

– Чей двор? – направляясь к входу и впрямь немаленького терема с высокой подклетью и верхним жильем, с пристроенным гульбищем, спросил Ратислав.

– Гость муромский, – ответил сотник. – Как понял, что на засеках татар не удержим, отъехал восвояси со всеми домочадцами. Оставил только троих дворовых, чтоб за хозяйством приглядывали. Так что, считай, вся усадьба в нашей воле.

– То ладно, – кивнул Ратьша. – Следи только, чтоб вои чего не порушили, не пожгли. Чтоб хозяин, вернувшись, обиду не предъявил.

Сказал и подумал: «Будет ли куда возвращаться хозяину, а тем паче будет ли кому обиду предъявлять?..»

О том же, видно, подумал и Дарко, но вслух ничего не сказал. Да и то, воев должно в любом разе держать в строгой узде, вернется хозяин аль нет.

– Лошадей остальных где поставили? – спросил еще. – Кроме этих, – мотнул головой в сторону коновязи.

– На конюшне, в скотьем дворе. Места всем хватило: скотины нет, только птица. А эти на скорый случай: мало ли гонцов послать или еще чего.

– Хорошо, – еще раз кивнул Ратислав.

По высокому крыльцу зашли в терем. В нижнем жилье расположились вои Дарковой сотни. Было здесь душновато, но зато тепло. Кто-то возился со скинутой с себя сброей, кто-то негромко беседовал, но большинство воев спали: умаялись за столько-то дней в холодной зимней степи. Кому повезло, улегся на лавках, кто не успел, лежали вповалку на полу, застеленном кусками войлока и овчинами. Эти брони не снимали, только шлемы с подшлемниками и сапоги. В жилье стоял густой запах мужского пота и портянок.

– Нам наверх, – показал на лестницу у дальней стены Дарко.

Поскрипывая ступенями, поднялись в горницу. Размерами она была заметно поменьше нижнего жилья, и было тут попрохладнее, но зато и дышалось легче – не витали запахи многолюдства. Горница была разгорожена на четыре части дощатыми перегородками. Лестничный закут освещался дорогим, из узорчатой бронзы, масляным светочем. И впрямь богато жил муромский гость.

– Вот здесь я для тебя отвел место, воевода, – показал Дарко на самую правую дверцу, темнеющую черным проемом. – Там и ложе имеется, и столик поснедать, так, чтоб не беспокоили.

Затем сотник показал на дверцу слева.

– Там место для тебя, княжич, и твоих дружек. Ложе одно, но широкое; коль будет твоя воля, и им хватит места с тобою улечься. А нет, так и на полу поспят, места хватит на лежаках, с той же кровати скинутых.

– Разберемся, – с забавной солидностью кивнул Андрей. – И не дружки со мной, а меченоши.

– Прости, княжич, – глубоко поклонился Дарко. И Ратиславу показалось, что сотник за поклоном спрятал улыбку.

– Хан Гунчак тож в отдельных хороминах, – указал Дарко на следующую дверь и на этот раз улыбку не прятал. – А я с десятниками разместился вот здесь, рядом с тобой, воевода… – Он показал на дверку рядом с Ратьшиной каморкой.

– Нам с Сенькой куда, боярин? – спросил Первуша.

– Со мной поселитесь, – коротко ответил Ратислав. – Дарко, лежаки на пол им устрой.

– Сделаю, воевода, – кивнул сотник. – Кстати, есть кто хочет?

Есть никто не пожелал: не больно давно из-за стола.

– Ладно, обустраивайтесь пока что, – приказал Ратьша, – а потом на стену пойдем. Давненько на татар не смотрели, чего они там поделывают.

Первуша отправил Семена вниз с сотником за лежаками. Сам занес в каморку, определенную им для жительства, объемистый мешок с вещами Ратислава, собранными в его комнатке в княжьем тереме. Ратьша последовал за ним.

В каморке стояла темень. Он пошарил рукой и в обычном месте нащупал с десяток восковых свечек. Богат, богат гость! Взял одну, вышел снова на лестничный закут, снял с подвески горящий светоч, подпалил от него фитиль свечи. Потом вернул светоч на место. Загораживая разгорающийся огонек ладонью, вернулся в каморку, уселся за небольшой столик на лавку, стоящую подле, поставил свечу в подсвечник на столе.

Первуша возился в углу, раскладывая из мешка Ратьшины вещи. Потом ввалился Семен, несущий два лежака, набитые соломой, стал укладывать их возле ложа. Ложа узкого, только на одного.

Ратислав смотрел на них, уперев подбородок в сложенные на столе руки, и думал о Евпраксии, переживая каждый миг их встречи, каждое слово, сказанное им и ею, ее чудесный лик, запах волос…

Пробудил от грез Ратислава княжич Андрей.

– Все готовы, воевода, – сказал он звонким юношеским голосом, входя в каморку. – Можно идти на стену.

Княжич только что не приплясывал, так не терпелось ему посмотреть на грозных татар. А вот Ратьша пробудился от своих грез с трудом, все никак не хотел уходить из головы образ княжны.

– Пора, воевода, – повторил Андрей. – Все тебя ждут.

Ратислав тяжело поднялся из-за стола – разморило. Все-таки одна ночь сна после таких передряг – это слишком мало. Тут бы неделю отсыпаться. Но недели никто не даст. Могут не дать даже этой ночи.

Он тряхнул головой, отгоняя оцепенение и расслабляющие мысли. Собрался, сказал:

– Идем, княжич, идем.

С Ратьшей на стену поехали все свитские, включая Гунчака. Половец, пока суд да дело, задремал у себя на ложнице, но, стоило его тронуть за плечо, сразу вскочил. Спросил бодрым голосом, словно и не спал:

– Что, уже пора? – И двинулся к лестнице.

Поехали к Исадской стене. По всему, именно там монголы должны будут пробовать силу защитников. Доехали быстро. Живо вскарабкались на стену, поднялись на смотровую площадку воротной башни Исадских ворот, всмотрелись в мелькающие за двумя поясами надолбов огни факелов.

Спервоначалу понять, что там в ста с лишком саженях делается, не получалось: метель усилилась, тяжелые тучи висели совсем низко, ветер рвал пламя факелов. Потом глаза попривыкли. Судя по всему, факелов