Вячеслав Шишков - Емельян Пугачев, т.1

— Да нешто грамотный ты? — удивился Пугачев.

— Грамотный, — не без гордости сказал Варсонофий, вытер губы и рыгнул. — Я в денщиках у офицера Першина был, евонная любовница займовалась со мной, спасибо, поучила. А ты, Омельян, темный?

Пугачеву стало стыдно, он смущенно замигал, задвигал бровями и сказал, краснея:

— Я дюже грамотный был, понимаешь, пономарь учил меня грамоте-то. Да упал я, чуешь, с дерева на Прусской войне, вдарился головой о каменья. С той поры, чуешь, всюе память отшибло. Как корова слизнула языком. Ужо время будет в дороге, поучи меня, Варсонофий… Ты приделяйся пока что к нам…

Был солнечный день, а в хвойном густом лесу стояла прохладная сутемень. Все трое завалились спать, седла в головы. На спящих сразу же насели комары и мураши, но после вина и усталости беглецам спалось крепко.

3

Ни Ванька Семибратов, ни лежащий рядом с ним Варсонофий не могли сразу сообразить, что с ними происходит, — проснулись связанными по рукам; два драгуна, насев на них, крутили им веревками ноги.

— Караул! — заорал спросонок Ванька.

А два других здоровецких драгуна работали над лежащим Пугачевым.

— Геть, геть! — кричал, вырываясь, Пугачев. В момент подогнув ноги, он с такой силой ударил ими большеносого драгуна в брюхо, что тот закувыркался, как заяц с горы, а другого он сгреб за горло и давнул. Тот выкатил глаза и захрипел. К Пугачеву бросились от связанных еще два драгуна, Пугачев вскочил и, оскалив зубы, стал отбиваться, как от собак медведь. Надавав им тумаков, он поймал закомелистую орясину и размахнулся ею, яростно крича:

— Убью! Только сунься…

Драгуны отбежали прочь. Старший скомандовал:

— Стреляй!..

Драгуны направили на Пугачева четыре ружья. Плачущий Ванька Семибратов вопил:

— Омелька, сдавайся, сдавайся скорые! Ой, смертынька…

Связанный Варсонофий с усилием приподнялся, крикнул драгунам:.

— Солдаты! Братцы… Что вы делаете, в своего стреляете…

Пугачев отшвырнул жердину и миролюбиво сел. Солдаты опустили ружья и опасливо стали подходить к беглецам.

— Вы арестованные, — тяжело пыхтя, сказал старший драгун со шрамом поперек щеки. — Нам приказано схватить вас и в Большие Травы доставить.

Беглецы молчали. Варсонофий спросил:

— А чего же нам будет там?

— Петля, — ответил драгун.

Длительное молчание. Ванька Семибратов плаксиво скосоротился. Варсонофий Перешиби-Нос, вздохнув, сказал:

— Спасибо. Видать, вы солдаты добрые. К своему же брату жалости у вас много, — и большие усы его задрожали.

— Мы присягу сполняем, — с раздражением ответил старший. — Вот приведем вас, вы упадите в ноги барину да начальству, покатайтесь, авось помилуют. Я вам добра желаю…

— Ты нам добра желаешь, в воду пихаешь, а мы на берег лезем, жить хотим, — подняв голову и посматривая исподлобья на драгуна, насмешливо сказал Пугачев. — Ужо-ко вам медалей дадут да по гривеннику денег за удальство, что своих, как Юда, предали. Ну, у меня медалей для вас нетути, а есть вино. Пять бутылок. Желаете выпить?

— На деле мы не пьем, — сказал старший и стал натрушивать из ладунки порох на пистолетную полку. — А твое вино все едино нашим будет. Собирайтесь-ка!

— Эх, жалко, у меня сабля хряпнула пополам, — прищурившись на старшего, сказал Пугачев, — а то я показал бы тебе, как с плеч головы летят.

Драгуны, озлобленные, стояли в настороженных позах, готовые пистолеты в руках. Старший закричал на Пугачева:

— Больно-то не запугивай, мы не трусливого десятка! Как бы твоей толстой шее в петлю не угодить. Мне сказывали про тебя. Ты наиглавный возмутитель, Пугач-казак!

— Небось и я не из трусливых. Я и ожгусь, не затужу, — огрызнулся Пугачев.

— Вот что, драгуны, голуби мои, — ласково начал Перешиби-Нос. — Ведь мы не за кого-нибудь, а за крестьянство вступились. А ведь вы и сами из крестьян. На нашем месте, может статься, такожде и вы поступили бы. Мы супротив сучьего барина, ерш ему в бок, к мужикам пристали. Не вам бы, голуби мои, ловить нас да по мужикам стрелять. Бар, а не мужиков изничтожать надо!

Старший, глядя в землю, сказал:

— Ничего не поделаешь: присяга. С нас взыск.

— А вы, ребята, видали ее величества замученного капрала Капустина, весь в медалях? — спросил Пугачев.

— Нет, не видали такого, — сказал старший.

— Ну-к побачьте. Он в селе Большие Травы в гробу лежит. На Прусской войне он кровь проливал, а сучий барин в одночасье застегал его насмерть. Вот кровопивца какого вас пригнали защищать.

Драгуны смутились, переглянулись друг с другом и потупились.

— Да неужли правда это? — спросил старший и сел.

Перешиби-Нос как очевидец во всех подробностях пересказал происшедшее в селе Большие Травы.

— А ну развязать им руки-ноги, — приказал старший, глаза и голос его подобрели. — Ладно, — сказал он, — будь что будет, а мы вас не потрогаем, только коней заберем.

— Забирайте. Не жаль, — проговорил Пугачев, незаметно подмигнув Перешиби-Носу. — Ванька! Тягай вина сюда, хлеб тащи, лук, свинина копченая тамотка есть. А это вот вам, приятели-драгуны, примите-ка, — и Пугачев, вынув из шапки червонец, подал его старшему.

Глаза драгунов заблестели, губы приятно улыбнулись: «этакое богатство свалилось, по два с полтиной на рыло», а Ванька Семибратов, видя щедрость Пугачева, сразу заскучал и в душе обозвал приятеля дурнем.

Лошадей драгуны расседлали, пустили пастись, подживили костер, началась пирушка. Пугачев откупорил шилом пять бутылок, каждую попробовал, две бутылки самого крепкого вина поставил в холодок. Пили по очереди из деревянной чашки. Было жарко, вино ударило в головы. Стали петь походные песни, стали обниматься. Старший драгун, покрутив усы и ударив себя в грудь, закричал:

— Меня самого сколько разов шпицрутенами, бывало, истязали… А царской службе моей осьмнадцать лет. Медалью награжден. А полковник наш — зверь, чуть что, по зубам норовит, — он затряс головой, высморкался и заплакал.

Три молодых драгуна тоже захмелели, они распоясались, сбросили ладанки, поснимали мундиры, никого не слушая, кричали все вместе какую-то несуразицу, лезли целоваться к старшему:

— Отец наш… Отец наш… Иван Назарыч… Умр-р-рем!.. Служба… Ур-ра… Турку бить… А мужика — ни-ни!..

— Бар бить!.. Они гаже турок! — кричал и Пугачев.

Беглецы пили мало, но и они были пьяны. А пьяней всех — Пугачев. С удалью напевая песни и приплясывая, он из оврага было покарабкался наверх, но четыре раза, под взрывы хохота драгунов, впереверт кувыркался по откосу.

Выписывая вавилоны, он достал из холодка две бутылки крепкого вина и стал угощать драгунов:

— Пейте-кося… За батьковщину! И-эх, разнопьяное винцо-пойлице!..

Вино было забористое, обжигало рот. Старший, хватив залпом, выпучил глаза, уперся кулаками в землю, опустил голову, фыркнул, как кот, и весь судорожно передернулся. Пугачев, покачиваясь, налил по второй.

— Теперь за дружбу нашу, за побратимство! Вестивал, саблея… — выборматывал он слышанные от «доброго барина» словечки.

— А сам-от чего не пьешь, казак?

— Ку-у-ды тут, — отмахнулся Пугачев и дал такой крен, что еле удержался на ногах. — Мы ведь еще до солнышка употчивались. Эй, Варсонофий! Ванька!..

Но оба его товарища, широко раскинув руки, разбросав ноги, напропалую храпели. Пугачев захохотал, икнул, промямлил:

— Пья-пья… пьяные хари… Мордофили…

Драгуны хватали по второй, по третьей. И не успела еще откуковать кукушка, как все четверо бесчувственно повалились на землю, что-то пробормотали, покричали и уснули.

Пугачев поглядел на них, ухмыльнулся и тоже прилег возле своих.

Кукушка опять закуковала, красноголовый дятел прилетел, запальчиво застучал по стволине стальным носом, как трещотка.

Когда драгуны захрапели, Пугачев приподнялся и тихо сказал:

— Ребята, пора.

Все трое пошли ловить и седлать коней. Ванька предлагал взять у драгунов пистолеты и ружья.

— Не можно этого, — строго сказал Пугачев. — Пошто ж солдат под палки подводить… Забудь и думать.

Перешиби-Нос после слов Пугачева даже драгунского седла не взял, а вот как надо бы… Теперь им особенно-то опасаться в дороге нечего, можно ехать большаком. Ванька Семибратов у костра замешкался, он обшаривал карманы старшего драгуна.

Взмахнули нагайками, поехали. Пугачев оглянулся на храпевших драгунов, засмеялся и сказал:

— Присяга…

Пробирались сквозь чащу. Семибратов подал Пугачеву золотой червонец.

— На, схорони. Нам пригодится, а им не за что… А и ловко же ты, анчутка, пьяным-то прикинулся. А глядя на тебя — и мы.

— Слышь-ка, Варсонофий, — начал Пугачев. Но тот быстро перебил его: