Камила - Станислава Радецкая

Та ночь, когда мы бежали с Якубом прочь из дома госпожи, встал в моей памяти ясно, будто произошла вчера. Острый взгляд, и светлая кудряшка над ухом Аранки, и кровь, и медовый голос госпожи, увещевающей жирного доктора.

Неслышно, на тряпичных ногах, я вернулась назад, в комнату мертвой, — выше моих сил было показаться сейчас на глаза этому, — и опустилась у двери, чутко прислушиваясь: не идет ли кто. Смешно! Среди мертвецов мне было спокойней, чем с живыми. Я засунула руку в карман и опять достала найденное кружево. Его мягкость успокаивала меня, и волнение постепенно уходило. Если Штауфель теперь среди полицейских, я ничего им не отдам. Никогда.

Но он должен был ответить хотя бы за смерть Ари, напомнила я сама себе. Внутри меня крепла уверенность, что и это убийство было на его совести, хоть я не могла найти никаких весомых доказательств, если не считать его присутствия. На миг мне стало тревожно: вдруг я стала одержима его виной? Но я тут же отогнала эти мысли: так или иначе, но он виновен. И вслед за этим в моей голове ясно прозвучал голос: «Если не у кого искать справедливости, то надо творить суд самой».

Выйти еще раз я осмелилась не раньше, чем через час, когда тени уже переменились, и солнце перестало заглядывать в окно. К счастью, офицеров уже не было, и я только получила выволочку от писаря, что слишком долго копалась. Он с недовольным лицом дал мне расписку, по которой мне нужно было получить деньги за работу из казны, и сделал жест убираться прочь. Гнев его меня не тронул. За этот час многое изменилось. Ко мне пришла решимость выполнить задуманное, и теперь оставалось только не испугаться на полпути и не попятиться назад.

Уже стемнело, когда я вернулась домой, и госпожа Тишлер сказала, что ко мне заходил какой-то молодой господин, на этот раз приличный, и на этих словах госпожа заулыбалась. Она добавила, что он очень расстроился, когда не застал меня дома, и написал мне записку. Хозяйка протянула мне бумагу, и по ее взгляду я поняла, что она лелеет мысль, чтобы я начала встречаться с кем-нибудь, как и положено девушке моего возраста, а потом, может быть, вышла бы замуж, родила детей и заботилась бы о хозяйстве — единственный правильный путь для женщины, у которой нет ни денег, ни имени.

Записка была от Иштвана; я узнала бы его беглый, но аккуратный почерк из тысячи. Он писал, что беспокоился обо мне, но не мог прийти сразу, и надеялся, что мы встретимся в ближайшее время. О, я знала, почему он не мог прийти, счастливый новобрачный! От знания этого становилось тошно, и мне хотелось увидеть Иштвана и одновременно не видеть его никогда.

— Если этот господин еще раз придет, — медленно сказала я и смяла записку в кулаке, — передайте ему, госпожа, что он зря тратит время.

— Мне он показался галантным, — осторожно заметила госпожа Тишлер. — А уж какой он веселый и простой, несмотря на свой чин! Похвалил мой куриный пирог, — не без гордости похвастала она, — и не испугался господина Тишлера! Это дорого стоит, Камилла.

— О пироге он просто сказал правду, — ушла я от ответа. Иштван всегда умел нравиться всем, и характер у него был легким, так что ничего удивительного, что он расположил к себе мою добрую хозяйку. К счастью, она с легкостью приняла мою грубую лесть, и мы принялись говорить о другом.

На следующий день я выпросила себе выходной, но вместо того, чтобы пойти на ярмарку или на танцы, отправилась будто бы искать новую работу. Мой замысел был прост: расспросить местных лавочников о том, где живет Штауфель, якобы он обещал нанять меня стирать его белье. Я не собиралась к нему вламываться, но мне надо было знать, где находится его дом, чтобы понять, какой образ жизни он теперь ведет и как попал в полицию. Я не сомневалась, что дело здесь крылось в протекции: он был из хорошей семьи, дружил с сыном барона фон Эхт и никогда не говорил никому из вышестоящих и слова поперек. Какими достоинствами еще нужно обладать, чтобы оказаться на теплом месте?

Я не рассчитывала на быстрый успех, когда начала свой обход домов неподалеку от комиссариата Четверти, однако к концу дня мне повезло — поваренок из пекарни Хелдера рассказал, что его сестра чинит одежду господина, похожего на того, кого я описываю, и вызвался проводить меня к ней. С милой и болтливой девушкой, обезображенной большим родимым пятном на щеке, мы долго секретничали за чашечкой кофе; мне это было нелегко, потому что она напоминала мне игривого щенка, который никогда не видел людской жестокости, и многие ее слова, пропитанные набожностью, казались нелепыми и наивными. Ее уродство не печалило ее. Она, конечно, пыталась запудривать и зарумянивать темно-лиловый след на щеке, но с легкостью шутила над ним, называя Божьей отметиной, точно воспринимала его лишь как крест, взваленный Господом ей на плечи. Она с удовольствием сплетничала обо всех, к кому ходила чинить одежду и белье, и со смешком рассказывала тайны, которые можно узнать по простыням и платьям. Штауфель ей нравился — он не скупился на плату, если у него были деньги, и вообще казался ей воплощением дворянства, обходительности и галантности. Его часто не было дома, и швейка слышала, будто он встречается с женой придворного советника, которая теперь хлопочет за него в верхах. Одежду он заказывал у дорогих портных, правда, не всегда мог расплатиться сразу и оттого залезал в долги, которые не торопился возвращать. Положа руку на сердце, я даже и подумать не могла, что внутри него таился мот. В доме у барона он был тих и услужлив, приберегал каждый хеллер и грош, что попадали ему в руки. Но, так или иначе, теперь я знала многое и тепло поблагодарила швейку, которая искренне пригласила меня заходить к ней еще и