Мстислав, сын Мономаха - Олег Игоревич Яковлев

бок о бок. Они никогда не были врагами – врагами открытыми, явными, ненавидящими друг друга, нет – они только всегда и во всём соперничали. Святополк завидовал воинской славе двоюродного брата, его знатному происхождению от ромейского базилевса; наконец, он не доверял ему, повсюду, в любых делах отыскивая несуществующие козни и, в свою очередь, измышлял собственные хитрости и пакости. Воистину, каждый меряет других по себе.

«А ведь мне уже шестьдесят, – с грустью подумал вдруг Владимир. – Верно, тоже скоро призовёт Господь».

На глаза опять навернулись слёзы, но князь усилием воли заставил себя успокоиться. На людях он должен быть холоден, властен и не показывать, что разум его отягощён державными думами и невесёлыми мыслями о старости.

Вот если бы довелось ему сесть на великий стол лет в двадцать, он бы, конечно, сильно волновался, оглядывался бы на воевод и бояр, ища у них поддержки; в сорок – ощутил бы в душе радость, удовлетворение, в нём взыграло бы неутолённое доселе тщеславие; но теперь, на исходе земных лет, Владимир нежданно для самого себя стал безразличен к власти.

«Гордыня – великий грех», – думал он, вспоминая Святое Писание. Но без этой же гордыни, без желания властвовать что он за великий князь?!

Он гнал прочь безразличие (ведь власть дана ему Богом, она – его удел), пытался разжечь в душе хоть искорки былого честолюбия, но всё было тщетно. Слишком ясно сознавалось, что силы на исходе и настала пора позаботиться о спасении души.

В конце концов князь отвлёкся и стал думать об ином.

Целую седьмицу он с тысяцкими Киева, Переяславля, Белгорода и Олеговым боярином Иванко Чудиничем обсуждал в Берестове новый устав. Надо было успокоить народ, и в жарком споре он доказывал боярам: нельзя брать третные резы в третий раз. Пусть берут их только дважды, а затем исто – выданную сумму. А коли не выплатит должник купу, то следует выяснить, почему. Может, пожар у него в доме приключился али, аще он купец, корабли в бурю разбило. А может, неурожай был. Тогда надо дать человеку время, чтобы встал он на ноги, отложить, отсрочить выплату. То пусть и решают княжьи судьи – вирники.

Бояре поначалу не соглашались, но после долгих споров, напуганные грабежами и пожарами в Киеве, всё-таки приняли Владимирово предложение. К тому времени Ратибор сумел навести в городе порядок: бесчинства прекратились, а ростовщикам-иудеям, на которых в любой день мог обрушиться людской гнев, указан был из стольного путь.

И вот теперь, когда все меры предосторожности были приняты, Владимир с пышной свитой торжественно въезжал в Золотые ворота.

За воротами по обе стороны дороги уже стояла толпа. Хладнокровные воины из Мономаховой дружины с длинными копьями и щитами в руках сдерживали её неистовые порывы. В воздух летели шапки, до ушей князя непрестанно доносилось:

– Слава, слава князю Владимиру!

– Благодетель наш!

– Умный и справедливый князь Владимир едет!

Ехавшие следом за князем дружинники бросали в толпу пенязи, кто-то ловил их на лету, кто-то вырывал из чужих рук, кто-то наступал ногой и наклонялся, чтобы поднять.

Чем дальше от ворот, тем народу становилось меньше.

Внизу, на Подоле, зиял пустыми окнами разорённый терем боярина Путяты. Неподалёку от него темнел наполовину сожжённый тын – всё, что осталось от двора Туряка. На Бабьем Торжке, где царила необычная тишина, сиротливо скрипели под порывами вешнего ветра сорванные с петель двери лавок менял. Повсюду были видны следы недавнего бунта.

Владимир остановил коня у собора Софии, привычно сошёл наземь, передал гридню меч в окованных серебром ножнах и медленно вошёл во врата.

В соборе всё было приготовлено заранее. Князь, не снимая шапки, принял благословение митрополита Никифора. С земными поклонами к нему стали подходить бояре и воеводы, на шеи которых он вешал золотые гривны, ожерелья, цепи. Затем он назначал постельничих, казначеев, конюших.

Старого князя утомила долгая, казавшаяся нескончаемой церемония, и он немало обрадовался, когда смог проследовать через крытую галерею в хоромы. Здесь ожидали его два младших сына – Роман, болезненный, хилый, набожный, и румяный непоседливый Андрей, который, завидев отца, тотчас ухватил его за руку.

Рядом с княжичами находилась и новая княгиня. Владимир, не желая предаваться блуду с рабынями, сочетался с ней браком через год после похода на половцев. Она приходилась близкой родственницей хану Сугре, тому, что бесславно окончил свои дни в русском плену. Христианское имя Анна совсем не шло к этой взбалмошной, привычной к роскоши половчанке со смуглой кожей и большими, чёрными, как перезрелые сливы, глазами.

Княгиня была по-своему очень красива, черты её лица отличались редкой правильностью – казалось, не было в нём ни единого изъяна или несоразмерности, но вместе с тем проглядывало в облике её что-то неприятное, злобное, дикое, так что после одной лишь встречи с ней можно было заключить: эта женщина способна на всё. Она не задумываясь устранит любого, окажись тот на её пути.

Сейчас она, как сытая кошка, довольно улыбалась, глаза её взирали на Владимира с неприкрытой нежностью, но ведь у кошки острые когти – это Владимир помнил каждую минуту, когда она находилась рядом.

Князь вспоминал покойную Гиду – такую близкую, родную, ставшую как бы частью его самого, немного наивную, спесивую и капризную, но во всём верную помощницу, с которой и расставаться-то ему всякий раз стоило неимоверных усилий. И Евфимию – молодую, полную задора и огня, весёлую, открытую, с распахнутой навстречу всем ветрам душой. Нет, он никогда после неё не сможет полюбить по-настоящему другую женщину. А тем более эту красивую, вечно напомаженную и раскрашенную как кукла половчанку, с которой нет у него ничего общего. Сейчас он – великий князь, и она рада, что обрела невиданную власть, а вот если он завтра умрёт – тут же ускачет за каким-нибудь пригожим красавцем. Ведь молода – ей чуть более тридцати.

Через длинный коридор князь с семьёй прошёл в трапезную. Челядинцы расставили перед ними на столе блюда с обильными яствами. Владимир улыбался, посматривая на сыновей, ещё робевших, стеснявшихся, непривычных к новому, чужому, незнакомому им терему, к торжественности и величию, которые царили вокруг. В Переяславле всё было гораздо проще.

Князь лукаво подмигнул сыновьям, несколько уняв охватившее их волнение, взял в руку двоезубую греческую вилку и не торопясь приступил к еде. Он любил такие тихие обеды в кругу семьи, без здравиц и нескончаемых похвал, ненавистны были ему шумные пиры, на которых обжирались и обпивались толстобрюхие бояре и отвратительно кривлялись скоморохи с бубнами и сопелями, распевая свои глупые песенки.

Впрочем, семьи у него теперь, можно считать, что и нет. Вот когда были живы Гида