Ведьмины камни (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна

– Ну… да.

Как он мог это отрицать, когда свидетелем был Фрейр?

– Если ты не исполнишь обет… сам знаешь, что будет. – Хельга сложила губы в кривоватую ехидную улыбку. – Твоя «гордость Фрейра», – она метнула косой взгляд в нужном направлении, – сделается, как у мыши, и уж точно не составит гордости мужчины. – Она подавила смешок, вообразив эту «гордость», а Эскиль передернулся, глядя куда-то в сторону. – Хоть надень на нее потом золотую гривну – не поможет. А теперь скажи: ты знаешь какую-нибудь другую женщину королевской крови, которая хотя бы подумает о том, чтобы с тобой… поладить?

Эскиль помедлил и тихонько вздохнул. Из женщин королевской крови он знал Сванхейд и ее дочь Альдис, киевскую княгиню Эльгу и кое-кого из ее родственниц, но все они были от него далеки, как звезды в небе. Для них он – один из сотен, тысяч варягов-наемников, никто и звать никак, его славой и добычей их не прельстить. Чтобы от них чего-то ждать, сначала нужно доказать власть над ними, а ведь Хольмгард и Кёнугард – не Видимирь.

– Стало быть, только я, – продолжала Хельга. – Ты в силах меня обесчестить – хоть сейчас, тут некому за меня заступиться. Но, видишь ли, потом, чтобы вернуть мне честь, тебе пришлось бы убить самого себя. А без чести я не помогу тебе исполнить обет – не смогу. Из госпожи королевской крови я превращусь в рабыню королевской крови, и цена мне будет три марки на торге в Бьёрко. Заполучить знатную наложницу-рабыню – это же совсем не то, что вступить в почетный брак со знатной женщиной. Понимаешь… – Хельга едва удержалась, чтобы не добавить «мой маленький».

Эскиль молчал, все еще глядя в сторону и тем выдавая, что ему нечего возразить.

– Подумай, чего ты на самом деле хочешь, – добавила Хельга. – Скоренько удовлетворить свою похоть или исполнить йольский обет? Если ты поступишь необдуманно, то поправить дело будет уже нельзя. Отправляйся тогда в Миклагард – я слышала, у Романа цесаря есть дочери или внучки, можешь попытать счастья с ними.

Это было примерно как совет пойти посвататься к солнцу и луне, что удается только в сказках.

– Ну так что же… – Эскиль наконец перевел взгляд на Хельгу и положил ладонь на ее щиколотку. – Если я… поступлю обдуманно… и не испорчу твою честь… Ты согласишься…

Он вдруг задумался о чем-то более отдаленном, чем сегодняшний день, но и куда более важном. Тот, кто заботится о своей чести и хочет настоящей славы, кладет руку на шкуру йольского вепря и дает обет совершить нечто особенное, требующее напряжения всех сил. Такое, что поставит его выше всех людей. Фрейр принимает этот обет и помогает в его исполнении – но только если сам человек сделает поистине все, что только в его силах. Немало саг начинается с обета на йольском вепре. Эскиль, желая сравняться с самыми прославленными людьми, тоже дал такой обет после того, как вернулся из первого похода на греков, уже в положении вождя варягов. То, что Каменная Хельга – Стейнмэр, как он называл ее две зимы назад – и знала об этом обете, и указывала путь к его исполнению, поразило Эскиля так, как будто перед ним предстала богиня.

А ведь рассказывают, что сама Фрейя часто ходит по земле, меняя обличья…

Хельга прямо взглянула в его напряженные глаза; в ее взгляде отразилось колебание, и оно мучительно кольнуло Эскиля в сердце. Он сжал ее щиколотку, словно подталкивая к ответу.

– Послушай… – куда мягче заговорила Хельга. – Вчера утром я еще была замужем. Тело моего мужа лежит за воротами города. Мне сейчас полагается сидеть возле него. Голосить, ломать руки и причитать, что «волки благо бы сделали, если я меня жизни лишили»[40]. Мой муж этого заслуживает – он и правда был

Как стебель лука, Из трав встающий, Как легкий олень Меж тварей лесных, Как золота пламя Пред оловом тусклым[41].

– Да уж… олень он был еще тот! – Эскиль хмыкнул, в глазах его мелькнуло недоумение от таких возвышенных речей.

– О-о… – Хельга сначала удивилась, потом догадалась. – Ты не знаешь, что это? Не знаешь Гудрун дочь Гьюки[42]?

– Я никого еще в этих краях не знаю, кроме тебя. – Эскиль двинул плечом. – Я здесь второй день.

Хельга захохотала – мучительным судорожным хохотом, закрыла руками искаженное лицо.

– Ох! – Он хлопнула Эскиля по колену, чтобы этим знаком дружбы смягчить свой смех. – Тебя дома… ничему не учили?

– Ну, чему… Чему положено, тому и учили, – уклончиво ответил он, догадываясь, что присел в лужу, но не понимая, в чем дело. – У меня был очень мудрый дед по матери… много чего знал…

Хельга провела руками по лицу, страдальчески глядя на Эскиля, еще с этим мучительным смехом в чертах. Учили его, как видно, стричь овец, чинить и забрасывать в море сети и все такое, но не искусствам, необходимым благородному человеку. Выдвинувшись благодаря своим способностям, отваге и решительности, Эскиль за годы возле знатных людей пообтерся, научился подражать их повадкам, гладко говорить, но чуть поскреби – и найдешь младшего сына небогатого бонда, сбежавшего из дома от бедности и скуки.

– Сколько тебе лет?

– Когда из дома уходил, точно помню, было пятнадцать. Было это лет десять назад… или одиннадцать, около того. Но не сильно больше. Я что, уже поседел?

Неужели Хельга считает его слишком старым? Тяжелая жизнь не сделала его моложе на вид…

– Пока нет. Мой муж был… – Хельга едва не сказала «не таким», продолжая свои мысли, – достойным юным вождем. И я потеряла его только вчера. Он пал от твоей руки. И ты хочешь, чтобы я тут же бросилась в твои объятия?

– Это был честный бой! – Эскиль прищурился. С недостатками своего воспитания он еще согласился бы, но не с сомнениями в его воинской чести. – Все наши были свидетелями – да и ваши. Это не убийство, оно не требует мести.

– Кто кого вызвал? Как это произошло?

– Мы подошли, обложили город. Лодки оставили на дороге, а сами снарядились и вышли сюда, к озеру. Он, твой муж, был на стене. Он меня сначала не узнал, я в шлеме был… да и я его не узнал. Потом я назвал себя, и он вспомнил. Сказал – и сюда ты приперся, нигде от тебя покоя нет… Что-то вроде этого, бранился, в общем. Тут и я его вспомнил. Говорю, вот где твоя нора, ублю… Ну, то есть, теперь-то, говорю, тебе не засесть с топориком за углом отхожего места, придется показать себя мужчиной. Он говорит, я тебя не боюсь. А я говорю, тогда выходи. Один на один. Ты одолеешь – мы не тронем город. Я одолею – мое будет все, что сейчас твое, и город, и все добро, и жена. Про жену я так сказал, для смеха. Думал, он еще молод для женитьбы. Но он не возразил.

Хельга слушала, не отрывая взгляда от его глаз. В этом коротком рассказе она ясно видела их обоих: взаимное узнавание, удивление, негодование, гнев… Видимир был уже не тот отрок, что когда-то задумал подстеречь оскорбителя в засаде, не имея никакой надежды одолеть его в открытой схватке. Он стал женатым человеком, а после внезапной гибели отца – и главой семьи, владыкой в городе. Но Эскиль по-прежнему оставался старше, сильнее, а воинский опыт их был и вовсе несоизмерим. Если бы Видимир одолел – это был бы ясный знак вмешательства богов. Но боги не вмешались.

Или… Хельга еще раз оглядела Эскиля, пытаясь понять, чем он полюбился Одину.

– И его отца мы тоже не на постели застали, – добавил Эскиль, с тревогой вслушиваясь в ее молчание. – Он был вооружен, собрал дружину. Они первыми напали на наш передовой десяток… убили почти всех, Халейга и прочих. А потом уж мы на них… – Он предпочел умолчать о том, что сам метнул сулицу в горло старшему боярину. – Все это не требует мести от их родичей. Ты не должна…

Он хотел сказать «не должна ненавидеть меня», но понимал, что на него смотрит женщина, которую он лишил всех мужчин в семье. Из подобного вырастают саги о жестокой мести и многолетних распрях.