Большой пожар - Владимир Маркович Санин

не без удовольствия припомнил Дед. – Отродясь таких наградных не получал.

– По двенадцать с полтиной за душу, – подсчитал в уме Слава. – Ты ведь восьмерых вынес, Дед?

– Вася, включай, – спохватился Дима. – Через пять минут футбол начинается, не прозевать бы.

Под полным немого укора взглядом Ольги все притихли.

– Не могу понять, неужели у вас нет хоть капельки честолюбия? – спросила она. – Неужели вы… ну пусть не вслух, а про себя не мечтаете о том, чтобы о вас, о ваших товарищах узнали? Я-то думала, вы обрадуетесь, поддержите… Позвонить Микулину и сказать, что я отказываюсь?

– Ты, Лёля, не обижайся, – примирительно сказал Дед. – У нас так: если за пожар не намылили шею, и на том спасибо. Мы только тогда, когда пламя, заметные, и то для начальства, а потушим – от чужих глаз домой поскорее, копоть отмывать. Некрасивые мы на виду. А звонить Микулину не надо, раз уж ты так настроилась, пиши, что вспомним – расскажем.

Мы переглянулись.

– Дед, как всегда, железно прав, – сказал Дима. – Благословляем Ольгу, ребята?

Ольга впервые за вечер улыбнулась, подошла к письменному столу и достала из ящика толстую тетрадь.

– С чего начнем? – спросила она. – Давайте с Кожухова и 01.

Так была затверждена эта идея – написать про Большой Пожар.

Полковник Кожухов – шесть лет назад

Морякам снятся шторма, полярникам – льды и снега, пожарным – дым и огонь.

Кожухову, хотя по годам своим войны он не видел, чаще всего снились разрывы снарядов.

Много всего пережил он за двадцать с лишним лет службы, но один пожар был самый страшный – горели склады боеприпасов на полигоне, километрах в шестидесяти от города. Когда Кожухов приехал туда, он мгновенно понял, что не знает, как тушить этот пожар: с раздирающим небо грохотом рвались снаряды, гранаты и мины, по всему полигону со свистом разлетались осколки. Автоцистерна и автонасос, закрепленные за полигоном, уже пытались добраться до очага пожара, но были опрокинуты, изувечены воздушной волной; повторять их маневр было бы безумием.

А огонь подбирался к главному складу, пожар следовало остановить во что бы то ни стало.

Кожухов стоял, смотрел на огонь и думал, разрешив себе тем самым непозволительную роскошь.

Выход был один – пойти на смертельный риск.

– Я с тобой, – сказал старый генерал, начальник полигона. – Забудь про мои погоны, рядовым.

Кожухов многое слышал о генерале, верил, что тот говорит искренне, но для задуманного нужны были профессионалы – лучшие из лучших. Из шагнувших вперед добровольцев он выбрал троих, все взяли ручные стволы и поползли по-пластунски: впереди Кожухов, за ним Нестеров-старший, лейтенант Гулин и сержант Лавров. Метр за метром, всем телом вжимаясь в колею, они ползли, думая только об одном: как можно ближе подобраться к очагу.

Первым выбыл из строя Гулин – осколок врезался ему в предплечье, и Кожухов отправил лейтенанта назад; другой осколок попал Кожухову по каске и, скользнув, чудом ее не пробил; третий, к счастью небольшой и на излете, распорол сапог Лаврову.

И тогда Кожухов, с горечью осознав, что дальше двигаться вперед бессмысленно, приказал отступить.

Они вернулись. Кожухов увидел полные отчаяния глаза генерала, и ему вдруг явилась чрезвычайно дерзкая мысль. Даже кровь вскипела от неожиданной этой мысли.

В стороне стоял тяжелый танк. А что, если снять с пожарной машины мощный лафетный ствол – тридцать литров воды в секунду, водяная пушка! – и приспособить, привязать его к танковому орудию?

– Шанс, – подумав, подтвердил Нестеров, который всю войну провел механиком-водителем тридцатьчетверки. – Шанс! – убежденно повторил он.

Так и сделали. Привязали капроновой веревкой лафетный ствол рядом с орудием, нарастили рукава, Нестеров сел за рычаги, Кожухов и Лавров скорчились за башней, чтобы держать рукав, – и тяжелый танк пошел в атаку на огонь!

По броне лупили осколки, но их Кожухов теперь не боялся – лишь бы ходовую часть не повредило, а когда крупным осколком гусеницу все-таки заклинило и танк развернуло, очаг пожара был уже в сфере действия лафетного ствола, и за несколько минут огонь был потушен…

– Сынки, – сказал тогда генерал, и на глазах у него появились слезы, – родные…

– Опять синяков наставил, – жаловалась наутро Люба. – Хоть бы во сне пожары не тушил!

– Постараюсь, – пообещал Кожухов, – мне и наяву их хватает. Юра звонил?

– Завтра с Ветой в театр идут. Ты бы, Миша, не так с ним строго, а то бросил сына в омут…

– Выкарабкается, – уверенно сказал Кожухов. – Ну, завтракать.

Он позвонил в УПО, узнал, что ночь прошла относительно спокойно, позавтракал и привычно поцеловал на прощанье жену.

– Мне сегодня как-то тревожно, – призналась она. – Береги себя.

– Любаша, – улыбнулся Кожухов, – самое опасное место – это постель. Чаще всего где люди умирают? В постели!

Город стремительно расползался, окрестные деревни исчезали, оставляя древние свои названия микрорайонам, и центр, жить в котором считалось когда-то удобным и престижным, терял понемногу былую привлекательность: суетливо, шумно, загазованно – окон не открыть. В прошлом двух-трехэтажный, центр вырос, как растут нынешние акселераты: дома в пятнадцать – семнадцать этажей, изумлявшие некогда горожан и считавшиеся достопримечательностями, возвышались теперь повсюду, и потоки людей, какие раньше видели разве что в праздники, заполняли улицы в любое время дня. И потому стало возможным то, что лишь одно поколение назад считалось невероятным и даже фантастичным: старые горожане охотно меняли центр на свежий воздух окраин, с их лесопарками, пляжами и отдельными квартирами со всеми удобствами.

Так бы и оделся весь древний центр в стекло и бетон, если бы городские власти не спохватились: несколько улиц объявили заповедными, и уцелевшие старинные особнячки, доходные дома, купеческие конторы, церквушки остались в первозданном виде. На некоторых домах теперь виднелись мемориальные доски, сообщавшие прохожему об известных людях, здесь проживавших, и о событиях, здесь происходивших, и, гуляя по этим счастливо уцелевшим улочкам, горожанин как бы окунался в прошлое, представляя, что эти дома видели его отец, дед и прадед.

К одному из таких особняков и направлялся Кожухов. Жил он в двадцати минутах ходьбы от УПО – предмет зависти многих товарищей, добиравшихся до работы на электричках, троллейбусах и автобусах; если обстоятельства того не требовали, машину не вызывал – потому что вообще любил прогуливаться, и главным образом потому, что это время принадлежало не работе, а ему лично. В «Волге» же с ее радиостанцией – даже в гости едешь, а вроде бы на работе, в любой момент могут вызвать. Впрочем, «Волга» на всякий пожарный случай ждала его на полпути до УПО – мало ли что…

Перейдя