Жозеф Рони-старший - Айронкестль

Ознакомительный фрагмент

Караван из-за пленных двигался медленно.

— Потерь нет? — крикнул Гертон, когда Филипп и Гютри были уже на близком расстоянии.

— Нет… У одного негра только что-то повреждено в плече.

Мюриэль бессознательно обратилась к Маранжу, которого она выделяла за его характер и добросердечность.

— Много их было? — осведомилась она.

Но ответ дал Гютри.

— Штук шестьдесят напали с фронта… Десяток подобрались с тыла, обойдя кустарником. Если это все племя, наша победа почти обеспечена.

— Это не все, — объявил Курам.

— Он прав, — подтвердил Филипп. — Голоса слышны и за ними. Но когда атака оказалась неудачной, резерв решил не выступать.

— Сколько же, как ты полагаешь, у них воинов? — спросил Айронкестль старого негра.

— По крайней мере десять, столько раз, сколько пальцев на руке, да два раза столько, — ответил Курам.

— Сто пятьдесят…. Они не смогут овладеть нашим станом силой.

— Они и пытаться не будут, — заметил Курам, — они станут нападать гуртом, пока не заманят нас в ловушку… Теперь они знакомы с вашим оружием. И знают также, что стрелы бессильны против желтых плащей.

— А ты не думаешь, что они откажутся от преследования?

— Как свет над лесом, так они будут вокруг нас.

Айронкестль опустил голову и задумался.

— Мы не сможем приготовиться к отъезду в один день, — вмешался Маранж, беспокоившийся за Мюриэль.

— Наверняка, — подтвердил Гертон. — Только и для нас, и для скота требуются вода и припасы.

— Не думаю, что они нападут на нас опять по дороге к водопою, — заметил Сидней.

— Нет, господин, — подтвердил Курам… — Ни сегодня, ни завтра они не нападут. Они подождут, когда мы тронемся в путь… Скот может спокойно пастись под защитой ружей.

Путешественники почувствовали, как над ними нависла грозная неизвестность. Леса, пустыни, океаны пролегли между ними и их родиной; а здесь, под боком, — неведомый враг, человек-зверь, нисколько не изменившийся за сотни веков. Могущество этого врага, такого забавного, плохо вооруженного и тем не менее наводящего страх, в его численности, изворотливости и упорстве. Несмотря на ружья, доспехи, пулемет, путешественники были в их власти.

— Как раненые? — осведомился Маранж. Гертон указал на небольшую палатку:

— Вон там они… Человек пришел в себя, но чрезвычайно слаб. Горилла все еще без сознания.

Внимание устремилось на пленных. Ни один не был ранен опасно. С широкими лицами, размалеванными суриком, свирепыми глазами, они производили двойственное и жуткое впечатление.

— Я нахожу, что они безобразнее горилл, — сказал Гютри. — Это какая-то помесь гиены и носорога!

— А меня не столько поражает их безобразие, как выражение лица, — заметил Гертон. — Как будто людское, но такое, как у отбросов рода человеческого. Что-то порочное, что встречается только у обезьян и людей, но у них это в крайней степени.

— А у пантер, у тигров? — спросила Мюриэль.

— Те не злы, — возразил Гертон, — они простодушно кровожадны. Злоба — это преимущество, совершенно чуждое лютейшим хищникам. Это преимущество достигает полного своего развития только у нам подобных. Судя по лицу, этих Коренастых следует отнести к злейшим из людей.

— Превосходно, — проворчал Фарнгем.

Курам, не понявший ничего из сказанного, горячо произнес:

— Не надо оставлять в живых пленных! Они опаснее змей! Они будут подавать сигналы своим. Почему не отрубить им головы?

Глава V

ПИТОН И ВЕПРЬ

В продолжение трех дней путешественники готовились к пути. Произведя опыт над пойманной неграми антилопой, Айронкестль нашел, что произведенное прижигание немедленно уничтожает действие ядовитых стрел.

— Прекрасно! — сказал Гютри, присутствовавший при опытах. — Теперь нужно проделать опыт над одним из пленных.

— На это я не имею права, — возразил дядя.

— А для меня это обязанность, — заявил племянник, — колебаться в выборе между сохранением жизни добрых малых или одного из этих бандитов — да это просто безумие!

Взяв стрелу, он направился к одному из пленников, содержавшихся в крепкой палатке. Это был самый кряжистый из всех: ширина его достигала половины высоты.

Круглые глаза устремились на гиганта со злобой и суеверным страхом. После минутного колебания, Сидней уколол Коренастого в плечо. Тот съежился, лицо его выразило ненависть и презрение.

— Ну, дядя Гертон, грех я беру на себя, а вы будьте милосердным целителем!

Айронкестль живо прижег рану. В течение получаса никаких симптомов отравления не появилось.

— Ну, вот видите, что я правильно поступил, — сказал колосс, вновь завладевая Коренастым. — Теперь мы уверены, что прижиганием можем спасти людей также, как и животных.

Как и предсказывал Курам, нового нападения не последовало. Каждое утро экспедиция отправлялась к озеру. Водили двух верблюдов, покрытых попоной из толстого холста, предназначавшегося для ремонта палаток. Негры приносили корм для скота вдобавок к траве и молодым побегам, которые верблюды, ослы и козы щипали на просеке.

Коренастые не появлялись и не подавали никаких знаков своего присутствия.

— Можно подумать, что они совсем ушли, — заметил Маранж на исходе четвертого дня, после того как долго прислушивался к окружающим шумам и легким шорохам и не уловил ничего подозрительного своим тонким, более изощренным, чем у шакала, слухом.

— Они уйдут только тогда, когда их принудят к этому, — возразил Курам. — Они всюду вокруг, но на таком расстоянии, чтобы их не могли ни услышать, ни почуять.

Пленники уже почти оправились от ран, кроме того, который был взят в первый вечер. Сохраняя бесстрастную позу, все время настороже, они не отвечали на знаки, с помощью которых Айронкестль и его товарищи пытались объясниться с ними. Неподвижные, точно каменные, лица казались такими тупыми, как морды гиппопотама или носорога. Но все же на их темных душах медленно сказывались два влияния: при виде Гютри их глаза расширялись от ярости, при взгляде на Мюриэль в них отражалось что-то молитвенное.

— Нужно попытаться приручить их с помощью вас обоих, — сказал Гертон. Но этот план не понравился Маранжу: что-то во взгляде этих животных оскорбляло его чувство.

Произошло еще событие, к которому путешественники отнеслись с интересом: самец-горилла, наконец, пришел в себя. Он был до крайности слаб, его била лихорадка. Заметив присутствие людей, он обнаружил легкое волнение, по-видимому, испытав боязнь. Веки его задрожали, он сделал попытку поднять голову, но, чувствуя свое бессилие, смирился. Так как ему не делали никакого зла, и так как привычка действует на животное еще сильнее, чем на человека, он быстро свыкся с их обществом и спокойно выносил визиты исследователей, если не считать нескольких приступов страха или отвращения. Приход же Айронкестля, лечившего и кормившего его, он встречал с удовольствием.

Конец ознакомительного фрагмента