Петр Романов - С Бобом и Джерри тропой инков

Словом, он был уже на другом этапе своей жизни, а железная цепь держала его здесь, в сельве. Это вносило в обычно крайне упорядоченное сознание Боба страшную сумятицу.

Приходилось покидать друга в нелегком положении. Это и мне не прибавляло настроения, хотя отъезду я, конечно, радовался. Тем более что поставленную задачу удалось осуществить полностью.

В последние минуты прощания Боб все-таки собрался и выглядел почти как всегда. Естественно, я пожелал ему удачи.

Не менее трогательной оказалась сцена прощания племени с рыжим терьером. У мальчишек, которые когда-то мечтали его поджарить до хрустящей корочки, на глаза навернулись слезы. Прослезилась и Марта.

В отличие от терьера, я такой чести не удостоился. Обнял Джерри на прощание и Боб. Правда, последние слова перед разлукой вышли по-солдатски строгими и скупыми: «Служи хозяину как положено». По всем правилам Джерри должен был бы поднести к козырьку лапу, но поскольку формой так и не обзавелся, то, выслушав наставление Боба, тут же отбежал к соседнему кусту и отсалютовал индейцу как умел.

Отдельно, но не менее тепло мы с Джерри попрощались и с попугаем, который не забыл напомнить нам, какой он «хо-о-роший». Джерри, в свою очередь, по-дружески ткнул его носом в крыло и весело фыркнул.

Вообще пес, предчувствуя наш отъезд, находился в каком-то особо приподнятом настроении. Видимо, ему вспомнился его любимый московский диван: не все же валяться то на песке, то на камнях, то биться за место под солнцем с амазонскими муравьями. Да и крысы уже поднадоели, домашняя похлебка всяко лучше.

В Икитосе ждали новые прощания. Я передал молодому доктору Мигелю все просьбы Марты, рассказал ему о счастливой (несчастной) судьбе Боба и предупредил его о банковских переводах от меня — за «тойоту» и от Мануэля — деньги на дом. Попросил доктора, а заодно и Катю о том, чтобы они помогли молодоженам, если им все же удастся сбежать в Икитос, и в ответ получил все необходимые заверения.

В местном аэропорту, кроме Кати, меня и английского джентльмена никто не провожал, но тех слез, что, в отличие от Марты, пролила на мою грудь соотечественница, занесенная судьбой черт знает куда, хватило бы на всех пассажиров нашего рейса.

Было нечто фантасмагорическое в том, что последним, кого я увидел из иллюминатора самолета, следующего по маршруту Икитос — Лима, оказалась одинокая русская женщина, которая, как истинно православная, трижды перекрестила наш лайнер.

Продав «тойоту» и забежав в банк, чтобы перевести деньги в Икитос, еще до касс «Аэрофлота» я помчался со своей драгоценной корой к падре Иосифу в надежде, что он развеет последние сомнения, которые все-таки жили в моем сердце.

Старик меня принял, хотя, как меня предупредили, плохо себя чувствовал, что, впрочем, понятно, когда человеку за восемьдесят. Я молча выложил перед монахом свое богатство.

— Неужели все-таки добрались? — с изумлением спросил он.

— Да, — ответил я не без гордости, — но последнее слово за вами. Это действительно Uncaria tomentosa или все мои мучения были тщетными?

Старик напялил на нос огромные очки, внимательно рассмотрел кору и листья, которые я специально для него притащил из сельвы, и утвердительно кивнул:

— Не сомневайтесь, это действительно она. — А потом добавил: — И не сердитесь, что не дал вам своих провожатых. Знаете, из вашей страны приезжает довольно много проходимцев. Рад, что вы не из их числа.

Ну поляк, что с дедушки возьмешь?

Уже в Москве таможенники долго рассматривали мешок с древесиной и весло, которым я греб по Амазонке. И то и другое вызвало неподдельное удивление.

— Это все зачем? — спросил один из таможенников, поковырявшись в коре и покрутив перед носом странное, уже отполированное моими руками весло.

— Как зачем? — серьезно ответил я. — С меня будут лепить новую девушку с веслом. А это Uncaria tomentosa — успешно лечит от смерти.

Таможенники ухмыльнулись и пропустили меня без дальнейшего досмотра.

А зря. В соседней сумке лежал серебряный тумик, который я выкупил у родни Боба. Здесь шуточками я бы, наверное, не отделался.

Вместо эпилога

Спустя почти год после возвращения домой я нашел в почтовом ящике довольно увесистое письмо из Перу. Там оказалось немало фотографий и небольшое письмо от Боба. Рядом с его подписью стоял крестик, поставленный Чоони, и отпечаток младенческого пальчика — первенца этой четы.

В письме я обнаружил пару неприятных новостей и много хороших. Как писал Боб, сбежать из племени не получалось довольно долго. Не помогли даже роды Чоони. Как мы и договаривались, под предлогом, что жену надо показать врачу, Боб попытался отправиться с ней в Икитос, но хитрый Черный Кабан отпустил Чоони только с Пако.

Правда, как пишет Боб, Чоони привезла ему из Икитоса радостные новости. В ходе обследования выяснилось, что с ней все нормально и у нее будет мальчик, чему отец, конечно, страшно обрадовался и даже, как признается, от счастья напился из того горшка, куда «плюют все эти грязные старухи».

Кроме того, он узнал, что до Мигеля дошли деньги, посланные мной и Мануэлем: средства на покупку дома ждали Боба в Икитосе на отдельном счете в банке, куда еще и падал небольшой процент.

Удрать в Икитос Бобу, Чоони и Пако удалось только после того, как внезапно умер вождь — наверное, отказало сердце — и в племени в связи с этим началось замешательство. Заменить старика, это видел и я, мог бы только Пако, но он категорически этого не желал. К тому же у него обострилась застарелая болезнь, а потому Мигель уложил его к себе в клинику. Это была вторая дурная новость.

Все остальное только радовало. Боб нашел дом, оплатил задаток, и на днях они с Чоони должны в него вселиться. Одну комнату оставили для Пако — когда он выйдет из больницы, поселится с ними. Работу Боб уже нашел, но какую, уточнять не стал. Зная его, подозреваю, что не вполне легальную. Зато денежную. Чоони взяла к себе Катя, так что она трудится теперь за стойкой бара.

Впрочем, это, как и многое другое, что написал мне Боб, было понятно из фотографий, где позировали и счастливые родители с младенцем на фоне будущего дома, и Чоони с Катей за стойкой бара, и доктор Мигель возле бледного Пако в постели.

Прилагал Боб на память и несколько прежних снимков, в том числе запечатлевших борьбу Джерри с кондором, а также фото шамана Пабло.

Получив от Боба письмо, я соврал жене, что мне нужно срочно отъехать по делу, и отправился в один из московских перуанских ресторанов. Я уже знал, что себиче, которое там подают, больше напоминает эквадорское, поскольку московская публика настоящего, то есть острого, себиче не переносит, но, к счастью, там работает поваром знакомый перуанец. Готовя себиче мне, он, как признается, отдыхает душой. Это настоящее, или, точнее, почти настоящее себиче, в котором не хватает свежей морской рыбы. Приходится довольствоваться креветками и прочими морскими тварями, которых я в Перу и в рот бы не взял.