Евгений Кравченко - С Антарктидой — только на Вы

— А если лыжа сразу не отлетит или стойка не переломится? — Дуксин, как всегда, смотрит в корень.

— Тогда нам будет худо, — скрывать мне нечего, сейчас мы все рискуем одинаково, и я хочу, чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений в правильности принятого решения, — очень худо. Если она начнет выламываться с узлов, с верхней траверзы, поведет основной лонжерон, машину уже не восстановишь...

— Принимается, — сказал Дуксин. Я по очереди вопросительно оглядел всех членов экипажа. Молча кивнул бортмеханик Николай Нилович Чураков, успокаивающе поднял руку штурман Слава Дарчук, развел руками радист Слава Любимов, дескать, если ничего другого не остается...

В общем, когда летели, решили, что этот план и будем осуществлять. А тут, при проходе над ВПП меня вдруг как озарение, обожгло:

— Мужики! А если попробуем еще один вариант?! Видите, аэродром кончается и ледник отсюда кверху идет. Что, если зайдем с обратной стороны, «вывесим» машину на больших углах атаки, поднимем ей нос повыше и на минимальной скорости опустим на этот ледничок? Лыжа висит вертикально относительно плоскости ВПП, а ледник-то теперь будет круто уходить вниз... Если мы поднимем нос машины, поднимемся и носок лыжи, он уже будет под небольшим углом висеть к плоскости ледника. Но носок-то ее загнут, и как только коснется склона ледника — сажаем Ил-14, — я выпалил одним духом этот монолог. — Для нас главное, чтобы лыжа носком не ударила в снег, не зацепила его... Если ударит подошвой, мы — целы...

— А что? — улыбнулся Дуксин. — Давай попробуем.

— Слава, — попросил я Дарчука, — ты в блистер смотри и, как только лыжа коснется ледника, благим матом ори об этом нам.

— Хорошо.

Я понимал, что, если нам удастся избежать одной опасности и посадить Ил-14 с висящей вертикально лыжей, тут же родится новая — по склону ледника нас выбросит на ВПП и мы понесемся к барьеру. Да, газ мы уберем, но скорость в 100 — 120 километров в час у машины-то будет, а бежать ей всего 1200 метров, дальше — обрыв и море.

На этот случай я уже давно просчитал вариант торможения. Он был подсказан тем, что произошло со Школьниковым, у которого Ли-2 в «Мирном» ветром поволокло к барьеру и сбросило в море. Экипаж успел выпрыгнуть, но у Ли-2 дверь-то низко, а у Ил-14 — высоко. Поэтому я много думал над тем, что нужно будет делать, если попаду в сходные обстоятельства. Теперь они «подвернулись», и я решил: если проскочим середину аэродрома на высокой скорости и увижу, что до падения с барьера она не остановится, уберу шасси и положу ее «на брюхо». Никогда я этого еще не делал, но, если деваться будет некуда, то...

Был еще один способ затормозить, которым многие летчики Полярной авиации пользовались, в том числе и я, — «вертушка». Для этого мощность одного двигателя убираешь до «нуля», а второго — увеличиваешь. Машина начинает вертеться, но все-таки при этом тормозится быстрее, чем в прямолинейном движении.

— Командир, — Дуксин словно прочитал мои мысли, — а если нас потащит к барьеру?

— Сделаем «вертушку». Не поможет — положим «на брюхо».

— Ясно.

«Жалко Головачева, — вдруг подумалось мне. — То, что мы сейчас покажем, зрелище не для слабонервных, а он и так от нашего «высшего пилотажа» натерпелся... Хотя он мужик крепкий, выдержит.»

Зашли с обратным взлетному курсом, я «вывесил» машину на минимальной скорости, она начала дрожать, как перед сваливанием на крыло. Ледник подползает под нас. Ждем... Секунды тянутся неимоверно долго... И вдруг крик штурмана:

— Есть!

Я сразу убрал газ, услышал, как хлопнули лыжи, будто мы на Ил-14 прыгнули с большого трамплина и понеслись вниз к аэродрому. Бежим по нему, вот уже середина ВПП, стоянка самолетов справа показалась, домик Головачева... «Пора начинать «вертушку», — даю себе самому команду и «врубаю» полную мощность левому двигателю. Машина пошла на разворот, и я вдруг физически почувствовал, как резко стала падать скорость. Убираю мощность левого, вывожу правый на работу... Она юзом пошла. А особенность Ил-14 в том, что он норовит носом стать в сторону возвышения, вот он и стал разворачиваться так, как нам нужно, в сторону стоянок. Я еще дважды поменял мощность двигателей, р-раз — и мы на стоянке. Тут же поставил Ил-14 над тросами, которыми механики крепят его, чтобы ветром не унесло... Взглянул на экипаж — все застыли на своих местах, откинувшись на спинки кресел, с совершенно отрешенными лицами, будто это и не мы сейчас спасли машину и себя. И вот тут я почувствовал, как навалилась какая-то нечеловеческая усталость.

Чураков выбросил трап, к нам поднялся Головачев:

— Ну, вы как?

— А ты как?

— Теперь-то нормально, хуже было, когда вы вначале над ледником зависли, а потом на аэродроме фигурным катанием занялись.

Я взглянул на часы: двадцать две минуты второго. Меня окатила злость:

— Черт подери. Празднуют все, хоть бы кто-то на аэродром пришел! Даже не поинтересовались, взлетели мы или нет. А ты-то чего здесь торчишь?! — я взглянул на Головачева.

— Вы же планировали вылет, вот и ждал. Когда не пришли вовремя, решил, что не уйду, пока не выясню, где вы. Связи-то не было ни с кораблем, ни с вами...

Зачехлили мы Ил-14, собрали вещички и поехали на вездеходе в «Элерон». Приехали, захожу в свою комнату, на моей кровати полулежа сидит Женя Журавлев, а на «раскладушке» — Виктор Голованов, командир Ил-14, пришедший в 19-ю САЭ. Журавлев, увидев меня, подскочил:

— Какого хрена поперлись сюда? Почему о вылете не сообщили? Мы тут все на нервах...

— Сейчас ко мне не приставай, — оборвал я его и стал раздеваться. — Почему вас, кстати, никого на аэродроме не было? Связь-то дальняя пропала, ночь, непрохождение радиоволн, а на УКВ не достали до «Молодежной». Я просил, чтобы моряки вам сообщили о нашем вылете.

— Мы ничего не получали, — Журавлев понял, что погорячился. — Ладно, садись, будем теперь праздновать.

— Не могу, — сказал я, — я не один, с экипажем. Но в кают-компанию уже не пойдем, устали.

— Давай сюда экипаж...

Журавлев принес апельсины, собрали закуску, выпили по бокалу шампанского и по сто граммов водки — все, что полагалось каждому авиатору для встречи Нового года. Экипаж ушел спать, а мы втроем проговорили всю ночь.

Когда стали расходиться, Женя увидел у меня в руках курительную трубку, вырезанную из клыка моржа.

— Давай меняться, — он протянул мне фляжку из нержавеющей стали. — На память о Новом, 1974 годе, который мы встретили в Антарктиде.

— Давай, — с тех пор эта фляжка и напоминает мне о прекрасном летчике и человеке — Евгении Григорьевиче Журавлеве, о полете, который мы тогда совершили, найдя выход из очень трудного положения.