Азиатская книга - Александр Михайлович Стесин

на Марсе. На сей раз Марс назывался поселком Хорпия. «Выгружаемся, берем вещи и идем ночевать на покос, — скомандовал Влад. — Сейчас уже поздно. А завтра с утра пойдем в поселок». Услышав слово «покос», все как один полезли за накомарниками, куртками с капюшонами, перчатками — и оказались правы. Над аккуратными стогами висела черная грозовая туча. Издали даже как-то не верилось, что это облако целиком состоит из насекомых. Жужжание уже было не жужжанием, а слитным гулом, заглушающим все, включая звуки человеческой речи. Первым делом надо развести костер. Костер — вообще главное. Летом он служит основным оружием против комаров, а зимой — основным же средством спасения от холода: ночуя в тайге, здешние охотники разводят два костра и ложатся между ними, подстелив оленью шкуру. В сухую морозную ночь искры летят только вверх, так что шансы сгореть сравнительно невелики.

Если исключить комаров, место было более чем пригодным для стоянки. Кто-то предусмотрительно оставил нам кострище и деревянный столик со скамейкой. Кто были эти заботливые люди, долго гадать не пришлось: вслед за нашим катамараном к берегу пристала длинная деревянная «бурмантовка».

Поначалу хозяева поляны — два бритоголовых парня в защитных формах, представившиеся Русланом и Максом, — держались не слишком дружелюбно, недоумевая, почему неместные столь бесцеремонно оккупировали их стан. Но когда один из оккупантов, то есть я, у которого еще утром закончилось курево, вместо объяснений и извинений попросил сигарету, хозяева неожиданно смягчились и предложили целую пачку.

— Не, пачку мне не надо. Мне бы одну сигаретку — и все…

— Да бери пачку, чё ты, у нас еще до хрена есть. Пива выпьешь?

— Выпью. А мы тут ужин собрались готовить. Будете с нами ужинать?

Разделить с нами трапезу парни не захотели, однако достали из лодки еще пива и 0,7 коньяка «на всякий случай». А увидев, что компания смешанная, и вовсе расцвели, стали шутить и предлагать девушкам пострелять из охотничьего ружья. «А чё, мы щас быстро в поселок за ружьем сгоняем… Пойдем на ночную охоту».

Пока Макс заряжал ружье, спьяну не попадая шомполом в дуло, Руслан дегустировал фирменный глинтвейн и, клеясь к Наташе, требовал раскрыть ему тайну рецепта. «Да я серьезно, я завтра же сам это дело сварю. Как ты говоришь, яблоко добавить, сахар, чего еще?» — «Баранину, блядь, добавь, картошку», — издевался Макс. Когда закончилась стрельба «в молоко», было уже утро.

Вырубка, окруженная лесными массивами (с высоты спутниковой съемки она, должно быть, выглядит как монашеская тонзура). Внутри круга — еще один, огороженный забором с колючей проволокой. В центре расположено длинное белое здание в два этажа. На законопаченных окнах — решетки из ржавой арматуры. Открываешь тяжелую чугунную дверь, за ней другую, решетчатую, и попадаешь в узкий коридор. По правую руку обитые жестью двери в общие камеры, по левую — карцеры. На низкой притолоке гвоздем нацарапано приветствие: «Тюрьма не хуй садись не бойся». В одной из общих камер к нарам прикреплены табличка «Mare Tenebrarum»[5] и пояснительная приписка: «Латынь». Белые стены щедро украшены тюремной живописью: огромные цветочные узоры, жутковатые мультяшные персонажи.

В отличие от Ушмы зона в Хорпии действовала до 1987 года. Когда-то последние из политзаключенных досиживали здесь свои сроки на правах «опущенных», как поведал один из «дедушек», известный в поселке по кличке Дед Махно. У Деда Махно мутные глаза и неряшливая длинная борода; одевается по-лагерному: грязная тельняшка, поверх тельняшки — свалявшаяся фуфайка, поверх фуфайки — две спецовки. Интересно, сколько ему лет? Получив первый срок «по мелочовке» чуть ли не в подростковом возрасте, Дед Махно провел в лагерях в общей сложности тридцать девять лет. Да и теперь они со старухой живут в избе, которая по своему интерьеру, страшной грязи и общему ощущению не особенно отличается от бараков. Его любимая история, рассказываемая в духе «скажи-ка, дядя, ведь недаром», — воспоминание о лагерном бунте. «Подожгли ихний барак, а тех, которые выбегали, у входа с заточками поджидали…»

Есть в Хорпии и другие колоритные личности. Например, два Владимира. Один из них, Владимир Б., тоже седобородый дедушка-зэк, родом откуда-то с Западной Украины. Он давнишний знакомый Влада и Наташи, несколько раз помогавший им добраться до отдаленных точек (то на лодке, то на дрезине). Манси Хандыбины принимают его почти за своего. Живет он с сыном Димой, в котором, говорят, души не чает. «Да и вообще добрейшей души человек, — подытожила Наташа, — если не считать того, что на его совести два или три убийства». В то время как жилистые руки Б. прикрепляют что-то к дрезине, Дима, круглолицый рослый увалень, заботливо отгоняет от отца неотвязных слепней.

Второй Владимир — бывший начальник лагеря. Сколько убийств на его совести, никто не знает. В свободное (послелагерное) время он «порешил» как минимум двоих: собственного зятя и какого-то приезжего (возможно, этнографа), ходившего всюду с записной книжкой и тем самым навлекшего на себя подозрение со стороны Владимира Иваныча: дескать, стукачок приехал. Между тем основное занятие бывшего начлага — «охранять режимную территорию», пусть и бездействующую.

— Что же вы тут охраняете? — не понял Влад. — Ведь половину бараков уже разобрали, а вторая половина сгнила, один БУР остался.

— А это ничего, — ответил, дохнув перегаром, «гражданин начальник». — Когда новых начнут пригонять, мы тут быстро всё отстроим.

Последний день пребывания в Хорпии был отведен для «деловых» визитов. Прежде всего надо было повидаться с Плюхами. Плюхерфельд, или Плюха, числится старостой («мэром») Хорпии и Бурмантово. Тетя Валя — его жена. Оба они — уроженцы этих мест, дети спецпоселенцев. Тетю Валю мучил давний, основательно запущенный диабет. Ситуация становилась действительно опасной, и жена мэра сама обратилась к Наташе за помощью. Вроде бы обо всем договорились, Наташа выхлопотала для нее прием в екатеринбургской клинике эндокринологии, но в назначенный день тетя Валя не приехала. А поскольку телефонной связи на севере Ивдельского района нет, Наташа пребывала в неведении относительно причины вплоть до нашего приезда в Хорпию, когда — еще до визита к Плюхам — мы узнали от местных, что тетя Валя «жива-здорова».

После Плюхов мы собирались отправиться к Петру и Анне Хандыбиным. С этой пожилой супружеской парой Наташа знакома дольше и ближе, чем с кем бы то ни было из ивдельских манси. Среди здешних аборигенов они пользуются особым уважением: он — как первоклассный охотник и мастер резьбы по дереву, она — как матрона, хранительница мансийского очага, самая мудрая женщина на Пелыме. Фотографии Хандыбиных и их до́ма составляют добрую половину Наташиного архива. На фотографиях — обросший щетиной,